Глава 13

Я украду, тебя украду. Я украду твою душу к утру.

© Сати Казакова & МС Doni "Я украду"

Сквозь пелену сна до Ники доносилась череда непрерывных ударов в дверь. Натягивая одеяло повыше, она пыталась игнорировать шум. Ее не волковало, если даже в общежитии начался пожар. Спать хотелось сильнее, чем жить.

Белка грызла орех, придерживая его своими милыми мохнатыми лапками, из густых зарослей сочной зеленой травы выглядывал сероухий заяц, дятел противно долбил дерево…

— Чего тебе, Градский? — послышался голос старшей сестры.

— Дай пройти.

Доминика еще окончательно не проснулась, а сердцебиение у нее уже ускорилось.

Белка испуганно юркнула в норку уронив свой орешек. Шелохнувшись, трава спрятала зайца. Даже противный дятел перестал стучать.

— Никуда я тебя не пущу. Ника уже спит. Чего тебе от нее надо? Прекращай, Градский, — повысила голос Алина.

— Аля, отойди. Все равно войду ведь.

— Ненормальный.

Стук ботинок по ковру, неразборчивое бормотание Руси, бряцанье ключей и приглушенный шорох: ко всем этим звукам Ника прислушивалась, уже не тая разыгрывающегося в груди волнения.

— Разуваться когда-нибудь научишься? Здесь тебе не дома, прислуги нет, чтобы прибираться. Завтра твоя Кузька будет с веником бегать. Что ты смотришь? Обычные люди так и живут!

Тяжелые шаги, словно на обратной перемотке, отдалились. Очевидно, Градский вернулся снимать обувь.

Пока Доминика мысленно визуализировала все его действия, приближение повторилось.

Сонная пелена окончательно спала, когда к щеке невесомо прикоснулись холодные и шершавые мужские пальцы. Сердцу мгновенно мало места стало, даже дышать получалось с трудом.

Приподняв веки, направила в сторону Градского хмурый взгляд.

— Чего тебе надо, Сережа? — просипела, ощущая, как к щекам подступает жаркий румянец. — Что случилось?

Сдвинув бейсболку на затылок, он опустил взгляд. Череда неразборчивых эмоций растерзали ее сердце, когда челюсти Сергея с силой сжались, мышцы проступили напряжением, а ноздри расширились.

На лице парня плясали тени, но внутри него, как догадалась Ника, курсировало гораздо больше непонятных мыслей и желаний.

Приподнявшись, потянулась рукой к его ладони. Переплела свои теплые пальцы с его холодными. Серега отреагировал мгновенно. Поднял взгляд. Изогнул губы в легкой ухмылке.

— Кто учил сестер Кузнецовых приветствовать гостей? Папа или мама?

У Ники никак не получалось распознать, какое настроение господствует внутри него. Расстроен ли он, или же ей так только кажется?

Когда смотрела в глаза Граду, терялась, забывая слова, которыми раньше отлично умела пользоваться. Сердце лихорадочно гуляло по грудной клетке. Все тело гудело от его шальной пляски.

— Мама вылила бы тебе на голову суп, а папа спустил бы с лестницы, — пыталась пошутить.

Крепче сжала пальцы Сергея, ощущая, как его в ответ тоже сжимаются.

Больно.

Только эти побочные ощущения — сущий пустяк. Прилив эмоций требовал максимального контакта. Не переломать бы сдуру друг другу кости.

Страшно.

Но и это не останавливало.

— Почему ты не пришла? Испугалась? — спросил совсем тихо.

У Ники по телу дрожь пробежала, как случалось всякий раз, когда Градский понижал голос до шепота. В такие моменты казалось, что он не просто развлекается в ее компании. Чувствовала, будто действительно что-то для него значит.

— Пф-ф-ф, — отреагировала по привычке бойко, хоть голос и оставался хриплым. — Как придумаешь, Сережа… Никого я не боюсь. Просто спать мне хотелось больше, чем присутствовать на твоем дурацком празднике в толпе пьяных интеллигентов и балаболов.

Завелась. Сказала эмоциональнее, чем собиралась.

Градский наградил ее самоуверенной улыбкой. Помолчал, разглядывая и, тем самым, заставляя дрожать и рдеть от волнения.

— А я решил, побоялась того, что поцелую тебя.

Нику резко бросило в жар. Кожа огнем полыхнула. Сергей это, конечно, заметил и заулыбался еще шире.

— Проваливай, Градский, — буркнула, выдергивая руку. — Я спать хочу.

Отвернулась. Сжала перед собой кулаки. Пытаясь выровнять дыхание, уставилась невидящим взглядом в стену.

— Тогда подвинься. Я с тобой спать буду.

Молча показала ему через плечо средний палец.

— Доминика, — пробасил Сергей сердито. Полное имя — это уже предупреждение, но Нику подобными знаками не проймешь. В напряженные моменты умела фокусироваться только на своих чувствах. — Я просил, чтобы ты перестала так делать.

— Мне твои просьбы, знаешь ли…

Голос оборвался на высокой ноте, когда Градский небрежно пихнул ее к стене и улегся сзади. Пружины кровати зазвучали, как расстроенный музыкальный инструмент, и провисли на середине едва ли не до самого пола.

— Одеяло не тронь, — только и успела выдохнуть, когда тяжелая ладонь по-хозяйски легла на ее бедро. — Я голая.

От его наглости испытала настоящее потрясение, но, услышав позади себя задушенный выдох, едва сдержала нервный смех. Старшие Кузнецовы не проявили синхронного благородства, их смешки разбавили повисшую в комнате тишину.

Серега решительно поднял одеяло и, обнаружив на Нике темно-синюю пижаму, вздохнул с явным облегчением.

— Зачем так шутить, колючка?

— Ой, Сережа, спи уже. Будто еще осталось что-то, чем тебя можно удивить? У меня точно такая же анатомия, как у всех остальных женщин.

— Только ты, Кузя, еще не женщина, — тихо выдохнул прямо в ухо, чтобы лишь она слышала. Сумасшедшее волнение, как влетевший в грудь метеорит, окончательно разрушило мнимый внутренний баланс. Кожа, абсолютно вся, покрылась липкими пунцовыми пятнами. — В этом разница.

— Одеяло на место, растлитель, — выпалила слишком разорванно. — У нас в общаге — это вам не у мамы на печке! Холодно.

Тишина возобновилась. Только уснуть Нике никак не удавалось. Как бы плотно ни сжимала веки, как бы ни старалась выровнять дыхание, расслабить мышцы… Ничего не получалось.

Близость Градского, его рука на ее бедре, распространяющийся по воздуху аромат одеколона… Мука такая, что смерть, наверняка, спасение. Сердце уже рвалось наружу.

"Зачем же ты, Сережа?"

"Сидел бы себе дома!"

"Или очередную девку…"

"Нет-нет-нет…."

"Не думать об этом!"

В углу Алины щелкнул выключатель, темнота усилилась. Пружины скрипнули и застыли. В тишине только стремительный скрежет шариковой ручки остался…

У Града, видимо, тоже не получалось уснуть. Он все-таки решил ее убить. Переместив ладонь выше, притиснул еще крепче — под самой грудью. Да, он определенно решил ее убить. Но напоследок ознакомить с мужской анатомией. Даже сквозь одеяло чувствовала и осознавала, что Сергей возбужден.

"Боже…"

"Почему???"

"Вот так штуковина!"

"Божечки!"

"Не хочу об этом думать!"

"Отче наш, иже еси на небесех! Да святится имя Твое, да прийдет Царствие Твое, да будет воля Твоя, яко на небесй и на землй…"

— Закончила реферат, брусника?

— Да, — ответила лаконично.

Прикусила язык, сдерживая многочисленные язвительные замечания, которые подбрасывал гиперактивный разум.

"Будь умнее — промолчи".

"Ок. Я очень умная!"

"Очень!"

Только Сергей невыносимый.

— Хорошо учись, Плюшка. Вырастешь, будешь работать на меня.

— Лучше уж госучреждение с минималкой и рабочими субботами!

Засмеялся, и кровать под ними заскрипела, как-то уж слишком двусмысленно для ее измученного сознания.

— В тебе кричит юношеский максимализм. Вырастешь — передумаешь. И тогда… Мы будем вместе.

— Ладно, ладно. Еще посмотрим, Градский. Ты такой зрелый и дальновидный, речи твои разумные — аж дыхание перехватывает! Только в свой праздник ночуешь почему-то в голимой общаге, в кровати первокурсницы.

— Здесь тоже ты виновата, Кузя. Не захотела прийти, а я уже настроился. И технически мой день рождения уже прошел.

— В общаге, между прочим, очень опасно для твоей интеллигентной особы. Можно заболеть корью, чесоткой, воспалением легких и даже бытовым сифилисом, — городила сумбурно Доминика.

— Да хоть бубонной чумой. Я за тебя умру, — снова выдохнув ей в ухо, пошел дальше — прикусил мочку.

Доминика от неожиданности взвизгнула.

Сердце болезненно сжалось, как перед прыжком. И, наконец, совершило суицид, вылетев из груди. Да так зрелищно, будто ракета в кинолентах американской фантастики.

— Ты совсем ненормальный? — развернувшись, едва слышно пропыхтела Ника.

Толкнула рукой Градского в грудь, чтобы отвоевать себе хоть какое-то пространство. У него хватало наглости улыбаться.

— Давай полегче, Сережа, — прокряхтела все еще смущенно. — Мне неприятности не нужны. Я почти успела понравиться Валентине Алексеевне. А после твоей смерти, она, вероятно, сделает все, чтобы я не дошла до "диплома". Для Кузнецовых, знаешь ли, оказаться без образования — крах. Это тебе уже забронировали местечко в отцовском холдинге. У простых смертных более камасутральное восхождение по социальной лестнице. Нагибает, подбрасывает, трясет, но приходится держаться.

— Откуда такие познания, первокурсница? — нахмурился.

— Так говорит Андрей Иванович Кузнецов.

— И кто это?

— Мой папа.

— Мне бы понравился твой папа.

— А ты ему — нет. Я уже прям вижу, как он снимает и перезаряжает дедушкино ружье.

— У него есть ружье?

— Нет, — вздохнула, когда Градский приподнялся, чтобы заглянуть ей в лицо. — Это я уже сплю и брежу…

Закрыла глаза.

Уж лучше притворяться мертвой, чем продолжать разговор.

— Спишь?

— Я люблю спать, — потянулась и замерла, снова ощутив "напряжение" Сергея. — Отодвинься дальше. Мне тесно и жарко. И вообще, некомфортно.

— Тебе недавно было холодно.

— А теперь — жарко.

Тяжело вздохнув, Градский откатился к краю узкой полуторки и замолчал.

"Обиделся?"

"Ну и ладно…"

— Спокойной ночи, Сережа.

— Спокойной ночи.

Но полтора часа спустя, когда в комнате уже царила беспроглядная темнота, Доминика, не выдержав мучительного притворства, тихо спросила:

— Сережа, почему ты не спишь?

Чувствовала, что бодрствует, хоть и лежал он неподвижно.

— Не могу спать где-либо, кроме своей комнаты.

— Зачем же ты остался?

Градский протяжно вздохнул. Кровать скрипнула, когда он переместился, поворачиваясь к ней лицом. Она не могла его видеть, но внутри все равно развернулся уже знакомый ей трепет.

— Неужели надо объяснять, Кузя? Ты, правда, такая наивная?

Он был растерян. Не знал, что делать в кровати с Кузей. Ему не нужно было видеть ее лицо, чтобы понимать, какие она испытывает эмоции. Тем самым невообразимым образом ощущал эмоциональное потрясение, которое охватывало Нику, когда он наглел и переступал границы дружбы. При всех обстоятельствах, которые у них сложились, ее реакции казались Сереге необыкновенными. Но она пыталась их скрывать, и Серега, как друг, должен был притворяться, что ничего не замечает.

В груди болело, так хотелось к ней прикоснуться. Тактильно ощутить быстрое биение сердца и мелкую дрожь по коже. Поймать прерывистое дыхание. Удивить новыми ощущениями — себя и ее. Смутить еще сильнее. Возможно, в какой-то момент напугать. Просто потому, что ему нравилось чувствовать разные ее эмоции. Хотел попробовать все, что Ника способна ему дать. Настроить ее тело под себя. И себя под нее. Завладеть ею полностью.

Понимал, что подобные желания являются слишком ненормальными. Можно контролировать свое тело, но запретить себе думать сложнее. Вот он и думал, не представляя, чем тушить разгорающееся возбуждение.

Абсолютно непонятным путем пришло понимание, что, несмотря на показную вредность и язвительность Ники, если бы он к ней прикоснулся — она бы откликнулась. Стала податливой и жадной до ласк.

"Черт возьми…"

"Мать вашу…"

"Сука…"

Как и всегда запоздало корил себя только за то, что надумал приехать. Утешился мыслью, что на банкете к алкоголю не притрагивался. А значит, типа должен владеть собой. Но стоило увидеть Нику в разобранной постели: сонную, уязвимую, нежную, милую… Подбор этих сопливых существительных с грохотом свалился невесть откуда! Словно рояль на голову. Размазало.

"Сука…"

"Но ведь Кузя такая…"

"Она, бл*дь, такая красивая…"

Каждый день примерно сотня нелепых рифм формировалась в его воспаленном мозгу. Чтобы настолько частило, раньше такого не случалось. Писал от случая к случаю, без особого рвения. А с появлением Ники словосочетания беспрерывно гремели внутри него. Да еще какие! Ущербные. Безмерно постыдные. Недопустимые.

Попал под раздачу губительных акций…

Душат реакции, хоть не знает никто.

Сердце сквозь решето эмоций,

Порхающими бабочками падает вниз живота.

— Давай убежим, Сережа, — шепотом предложила Кузя.

И он в одно мгновение забыл, что наложил арест на свои долбаные эмоции.

Градский всю сознательную жизнь считал, что он со странностями. Но то, что происходило той ночью, привело к пониманию, насколько легко Ника может с ним конкурировать. Выскользнув из постели, она приказала ему отвернуться. Сама же, сбросив пижаму, в потемках стала натягивать уличную одежду. Видел лишь слабые очертания ее фигуры, но этого хватило, чтобы потом часами дорисовывать детали.

"Полный пи*дец…"

К счастью, в плане сборов Кузя продемонстрировала весьма похвальный темп. И пары минут не прошло, как она проинформировала Сергея о своей готовности. И тут же скомандовала выходить через вахту и ждать ее за общежитием. Он, конечно, и предположить не мог, что сама Ника выберется через окно.

В одной из комнат первого этажа смекалистые парни перепилили и разогнули прутья железной решетки. Услышав тихий басистый оклик, Град обернулся.

— Салют-салют, — с ухмылкой поздоровался один из парней. — Забирай свою красотку.

Физиономия парня исчезла довольно быстро. В проеме показалась Кузнецова. Выбравшись на водоотлив, она присела, свесив ноги. Сергею не оставалось ничего другого, как помочь ей спуститься. Контролируя свою похотливую натуру, он протянул руки и обхватил ими Нику за талию. Оторвав ее задницу от ледяной поверхности, лишь на мгновение прижал девушку к себе. Задержав дыхание, позволил ей медленно соскользнуть по своему телу.

Полетели секунды, в течение которых Град должен был ее отпустить.

Сердце за ребрами застучало, как набат. Именно под этот оглушительный аккомпанемент разношерстные эмоции начали внутри него свою привычную войну. Внизу живота снова возникло горячее напряжение. Оно поднималось вверх, опаляя теплом грудные мышцы и забивая горло.

Непроизвольно сжал девушку крепче. Быстрое дыхание Кузи скользнуло по его коже, когда он, вопреки всем запретам, наклонился к ее рту. На краткий миг их взгляды встретились, и за его ребрами произошел форменный переворот. Следом, не давая времени на выдох, в груди разлилась ноющая боль.

— Сережа… Где ты оставил машину? — спросила Ника с отчетливой дрожью в голосе. — Холодно.

Без каких-либо пояснений отпустил ее. Развернулся и двинулся в сторону парковки. Подстраиваясь под его шаг, она, как обычно, вцепилась в его руку.

— Ты можешь гулять до утра, Сереж? Родители не кинутся искать?

Скосил в ее сторону хмурый взгляд, пытаясь определить: шутит она или серьезна?

— Поняла, — закатила глаза. — Глупость спросила. Ты же гуляка.

— Я должен смутиться?

— А ты умеешь смущаться? Хотела бы я это увидеть.

— Молчи уже, — открыв перед ней дверь, подтолкнул к машине.

— А в дороге тоже нельзя разговаривать?

— Смотря, о чем.

— У меня есть замечательная тема. Даже две, — выставила перед ним пальцы.

Вздохнув, перекинул ее ноги через порог.

— Я не сомневаюсь, — захлопнул дверь.

— Физрук сдал позиции, — возбужденно затараторила, как только Град занял водительское кресло. — Представляешь?

— Представляю.

— Но мне теперь нужно тренироваться, чтобы досдать нормативы во втором семестре.

— С подтягиванием начнем после каникул, — завел мотор и направил автомобиль к выезду из жилой зоны. — До этого ты должна освоить отжимания. Сейчас у тебя недостаточно мышечной силы. Когда научишься отжиматься, можно тренировать "хват". Негативную фазу отжиманий. И только потом полноценно…

— Эх, — вздохнула с преувеличенной грустью. — Заниматься на зимних каникулах — отстой. Но ты прав, конечно, оттягивать муки некуда. Надо.

— С колен получается? — перестроившись, окинул Нику беглым взглядом. — Отжимания?

— Не особо.

— Тогда от стены начинай. Каждый день.

Доминика кивнула, опуская взгляд к лежащим на коленях рукам.

Всеми силами пыталась держаться непринужденно. Только, вопреки всем стараниям, у нее до сих пор кружилась голова. Понятное дело, для Града не было ничего удивительного в том, чтобы прикасаться к девушкам. Делить с ними самые интимные моменты. Выжимать удовольствие.

Для Ники же все ощущения являлись новыми и от этого чрезвычайно волнующими. От одного лишь взгляда Сережи у нее затруднялось дыхание. Что уж говорить о прикосновениях? Ворох постыдных мыслей и непрошеная отзывчивость плоти пугали до ужаса.

Подняв глаза, в полумраке различила лишь очертания его профиля. Подавила очередной вздох, судорожно натягивая рукава толстовки и сцепляя руки между собой. Отвернулась к окну, но в замкнутом пространстве запах его одеколона не давал переключиться. Дразнил обоняние и провоцировал непозволительные мечты.

"И как это остановить?"

— Будешь спать? — спросил Серега. — Или можно музыку включить?

— Включай, конечно. Только, пожалуйста, что-нибудь нормальное.

— Нормальное — это типа Киркоров? — встретившись с Доминикой взглядом, усмехнулся.

Прищурившись, она слегка толкнула его в плечо.

— Даже не вспоминай.

— Я ничего такого не сказал, — продолжал улыбаться. — Вопрос только по музыке.

— "Баста" будет нормально.

Исполнил ее пожелания. Из динамиков полетела "Моя игра".

— Ты сказала, две темы, — оторвавшись от дороги, посмотрел внимательно. — О чем вторая?

— Да так… — неожиданно смутившись, пожала плечами и улыбнулась.

Серега вернул взгляд на дорогу, а Доминика, не в силах отвести свой, смотрела на него до неприличия долго.

— Так что? — поймал ее влюбленный прицел.

— А? Что?

— О чем ты хотела рассказать?

— Да ерунда, в общем… — опустила взгляд.

— Все равно расскажи.

Улыбнулась, всеми силами игнорируя то, как волна тревожного трепета ударилась в ребра и рассыпалась по ним горячими искрами. Ника сама своего настроения не понимала. В одну секунду ей хотелось, чтобы Сергей разгадал ее чувства, а в другую — при одной мысли об этом ей хотелось умереть.

— Слышала, у Карпа грядет вечеринка по поводу конца семестра и нового года, — тихо начала Ника. — Аля с Русей хотят пойти. Но я… Мне…

— Что?

— Мне бы не хотелось мешать и создавать неловкие ситуации. Знаешь, твои подруги меня не любят…

— Они мне не подруги, — спокойно произнес Градский, окидывая ее взглядом. — У меня только одна подруга — ты, — поймал и удержал от возбужденных жестикуляций ее ладонь. — Пойдешь со мной?

— Пойду, — для верности еще и кивнула.

Ослепительно улыбаясь, неожиданно поднял ее руку к своему лицу и слегка коснулся губами дрожащих девичьих пальцев. А после, когда Ника, от судорожного волнения сменившая три кожи, готова была ее отдернуть, сжал и пристроил на своем бедре, продолжая поглаживать чувствительную ладошку.

Если по городу движение еще оставалось напряженным, то за городом их приветствовала практически пустая трасса. Серега машинально вдавил педаль газа до упора.

— Не надо так быстро, Сереж, — попросила Кузя, вжимаясь в сидение.

— Боишься?

— Немного, — призналась она.

Хотел заверить, что с ним ее опасения беспочвенны. Но вместо этого начал плавно сбрасывать скорость. Карп бы его засмеял, определенно. Только его в машине не было. Была Кузька и он, странный бесчувственный тип, готовый сделать для нее все, что угодно.

Полчаса спустя они въехали в родной город Кузнецовых и припарковались на обочине узкой улицы, перед указанным Никой домом. Входя во двор, Град спросил:

— Это ваш дом?

— Нет. Наш — следующий, вниз по улице.

— Тогда что мы тут делаем?

Вместо ответа Ника попросила его встать под окном, спиной к стене.

— Сцепи руки, чтобы я могла на них опереться.

— Зачем? Что ты собираешься делать?

— Не задавай вопросов. Просто помоги мне, Сережа.

Раздраженно выдохнув, сделал, как она просила. Кузя уперлась одним коленом в его сцепленные руки. Чуть потянулась, для устойчивости вцепилась в водоотлив, замерла на мгновение и, наконец, громко постучала.

Град краем глаза видел, как в распахнувшееся окно высунулась патлатая голова совсем "зеленого" пацаненка.

— Николя? Коля, ты? Я, блин, чуть не обоср*лся… Что здесь делаешь? Когда приехала? — зачастил мальчишка ломающимся голосом.

— Санки одолжишь? — все, что спросила Ника.

— Ты че, с дуба рухнула? Три часа ночи!

— С черешни. В одиннадцать лет. Так санки дашь?

— Ты свои не можешь взять? Это прикол новый, что ли?

— Не будь таким глупым, Васятка. Я не могу пойти домой. Мама меня потом не выпустит.

— А-а-а, — протянул важно, с понимание. — А с кем ты? — выглянул. Оценив крупную темную фигуру Града, присвистнул. — Понятно… Пошла все-таки по наклонной. Созрела девочка.

— Выходи уже давай, — проигнорировала его замечания Кузнецова. — Все равно не спишь же, знаю. В стрелялки свои валишься.

У сарая, к которому Ника прекрасно знала дорогу, тощий и сутулый сосед важно представился Граду Василием. Пожал руку. Спросил сигарету.

— Какие сигареты? Ты что, курить начал?

— Да нет, — промямлил подросток, смущенно откидывая длинную челку. — Это я так… Для солидности.

— Даже не вздумай пробовать. Доложу отцу.

— Тогда я твоему доложу про этого качка, — и тут же с опаской глянул на "качка". — Ладно. Не расскажу. Пошутил я.

— Давай уже санки, — поторопила его Кузя.

— Вот. Бери. Только смотрите, осторожно. Я днем съезжал, чуть зубы себе не выбил. Накатали, жуть как скользко. Чистый лед.

— Васятка, не учи ты ученого. Справимся.

Град не был так же уверен. Смотрел на потертое транспортное средство с подозрением. А когда увидел горку, по которой им предстояло съезжать, попросту офонарел. Ею оказалась обычная вершина, с хвойными деревьями и кустами. Накатанной и вычищенной являлась только тропинка, петляющая среди этой поросли, как будто изначально ее прочертил кто-то невменяемо пьяный.

Ночь. Лес. Снег. Собачий холод.

Кузя явно не дружила с головой. Но не ему же ее лечить и воспитывать. Или ему?

В гору поднимались минут пятнадцать. А потом, с безумной скоростью, неслись вниз целую вечность. Ника визжала и кричала. Града моментами тоже подмывало орать. Но не было возможности. Приходилось следить за направлением этих долбаных санок. Кочка, углубление, и они уже смещались в бок. В некоторых местах, по непонятным причинам, та или иная сторона скользила сильнее, провоцируя заносы. Но настоящий водоворот ощущений подступал от живота к горлу, когда на выступах их, будто с трамплина, резко выбрасывало вперед.

Прижимал Кузю так крепко, как только мог. Фиксируя по бокам руками и коленями. Во время этого безумного спуска ее миниатюрные строение и рост служили бескомпромиссным плюсом.

В конце дистанции санки в очередной раз чрезвычайно высоко подскочили, и они оба все-таки вывалились на снег.

На миг в лесу возникла полнейшая тишина.

Потерев ушибленное бедро, Ника нарушила ее протяжным стоном. А затем, к удивлению Градского, начала громко и долго хохотать.

Он с легкостью повторил ее эмоциональную реакцию. Ощущая внутри себя величайшее чувство восторга, непередаваемой радости и непривычной легкости. Наперекор гормональному выбросу, который, как правило, приводил в действие совсем другие механизмы, Град смеялся. По-настоящему. Искренне.

Обнимал и прижимал Кузю к себе дольше положенного, потому что в тот момент им впервые руководствовало не чистое вожделение. Какое-то другое, как он посчитал, безопасное чувство. А еще потому, что Ника ему позволяла.