Глава 12

Я считаю шажочки до последней,

до точки…

Побежали летать.

© Земфира "Небо Лондона"

В жизни Доминики все изменилось. Ее мысли, ее стремления и планы, принципы и предпочтения. Даже ее сны. Раньше не поверила бы, что перемены в человеке могут произойти так быстро и так кардинально. Теперь же искала ответы на неожиданные чувства в книгах. Перечитывала те моменты, которые прежде, фокусируясь лишь на сюжете, пролетала без особого внимания. Смаковала слова и ощущения героев. Примеряла на себя. Было ли у нее что-то подобное?

Сердце прыгало по всей груди. В одно мгновение разбивалось, распадалось на куски. Уничтожало всякое желание жить и дышать. Ни мира, ни солнца не замечала. Полное отчаяние. Но так же внезапно ее сердце вдруг собиралось. Неслось дальше. Замирало. Сжималось и пульсировало. Галопировало, нетерпеливо подгоняя время и события. Требовательно ныло ночами. Расширялось и толкалось в ребра, силясь вырваться наружу и улететь в небо, как воздушный шарик.

Где же набраться терпения, чтобы удержать внутри себя эту невероятную силу?

Без взаимности. Без надежды. Без будущего.

— Госпожа Кузнецова! В каких облаках вы витаете, пока я объясняю важный материал?

Тяжело сглотнув, Ника рассеянно посмотрела на стоящего у доски преподавателя. В ту минуту он ею воспринимался, как инопланетянин, который неожиданно приземлился на прекрасной девственно-чистой поляне, где до этого находились только она и ее мечты.

— Смею предположить, вы полагаете, будто ваш друг-варвар поможет вам сдать мой экзамен? Что ж, скажу сразу, чтобы потом не возникло сопливых претензий и жалких угроз выброситься из моего окна, вы ошибаетесь.

Остальных первокурсников до ночных кошмаров и гастритных колик пугал грядущий, как конец света, экзамен по высшей математике. Не столько сам предмет, как его преподаватель — жесткий, циничный штиблет с мерзкими ироничными замечаниями, от которых даже самым выдержанным хотелось выть в голос.

В аудитории зависла абсолютная тишина. Притихшие сокурсники напряженно переводили взгляды от Ники к преподавателю, наперед делая предположения, чем закончится очередной наезд математика.

Девушка сглотнула еще раз, чувствуя, как щеки заливает яркий румянец.

— Вы собираетесь отвечать? Или продолжите смотреть, словно минуту назад лишились рассудка? Вы полагаете…

— Со мной все в порядке, господин Яровой. И рассудок мой на месте, — сдавленно ответила Доминика. Ладони вспотели и задрожали. Пришлось сжать их в кулаки. — Я полагаю, как раз мой ум поможет мне сдать ваш экзамен.

— Не стоит возлагать таких надежд и, уж тем более, делать столь громкие заявления во всеуслышание. Вы весьма посредственны, — сказал чокнутый математик с противной ухмылкой.

Ника резко и сердито выдохнула.

— У меня высший бал на потоке из ста пятидесяти человек.

— Высший бал среди неудачников, — без заминки отреагировал Яровой. Качнул головой, поджимая губы в своей отвратительной снисходительной манере. — Но, возможно, вы все-таки можете что-то сказать по поводу вычисления неопределенного интеграла? Выйдите к доске.

— Прямо сейчас? Вы же не закончили объяснять пример…

— Да, сейчас! И быстрее, пожалуйста. Я должен ждать полчаса, пока ваши органы слуха направят команду в мозг, а мозг даст сигнал вашим ногам? Шевелитесь! Отряхивать юбку и приглаживать волосы здесь лишнее. Ваш внешний вид меня не волнует! А для других будете прихорашиваться после занятий.

Ника так и замерла около парты, с неприкрытой яростью взирая на преподавателя.

Да плевать она на него хотела! И на его математику. На его невоспитанность! И распространяющуюся, как пандемия, жизненную неудовлетворенность и злобность!

— Мне, простите, стало нехорошо. Я лучше пойду. В медпункт, — произнесла намеренно слабым тоном.

— Я вас не отпускаю. Что за детский сад? Что за самодеятельность? До конца пары не умрете!

Сдернув со стула сумку и собрав со стола тетради, Ника поймала его полный удивления и ярости взгляд. И внезапно развеселилась. Конечно же, Яровой не ожидал, что кто-то из запуганных им кроликов посмеет его ослушаться.

Драматически вздохнув, Кузнецова замахала руками, словно ей действительно сделалось дурно до потери сознания.

— Сейчас же положите свои вещи и выйдите к доске.

— Ох, мамочки… Нет… Простите, — зажав рот, словно еще мгновение, и ее вырвет, быстрым шагом бросилась из аудитории.

— Ваша безответственность вам еще аукнется!

Закрыв двери, Доминика выпрямилась. Поправила одежду и волосы. Преспокойно двинулась в сторону гардеробных, чтобы забрать куртку.

Уже на улице эйфория от собственной смелости отпустила. Грусть обратно придавила к земле. Поступь с каждым шагом становилась тяжелее.

У Ники и раньше часто происходили перемены в настроении от радости к печали. А в последнее время эти переходы стали и вовсе резкими и неожиданными.

Встретила на крыльце Наташу Смирнову, и сердце снова рассыпалось. Вспомнился ее диалог с Градом. Точнее, его бессердечность. To, как небрежно он относился к людям и девушкам в частности. Как менял их, даже не потрудившись запомнить имени.

Ощущения были неоднозначными. Она, вроде как, жалела Серегиных брошенок. И в то же время, когда слышала от них какие-то восторги, жалобы или претензии, ненавидела всей душой! И его, Града, тоже! За то, что они ему нравились. И за то, что он хотел с ними секса.

Было очень больно.

Ревность кромсала ее внутренности на куски. И тяжелее всего прочего было пережить именно эти чувства. У нее на них не было никакого права, но они съедали ее изнутри до костей.

Градский не выходил у Доминики из головы. Он там поселился. Думалось о нем круглосуточно. Рисовала его в своем воображении, воспроизводила взгляды и присущую ему отстраненность. Почему-то эта его природная невозмутимость сильнее всего прочего трогала Нику. Ни разу не замечала у Града суетливости, спешки и нерешительности. Все его движения демонстрировали чрезвычайно слабую заинтересованность окружающим миром. Уверенные и точные, но с ленцой.

Его недоступность волновала Доминику. Приводила в неясное для нее возбуждение, пуская его по венам, как ток по проводам.

Горло забивало. Слова пропадали. И привычное пространство переставало существовать.

Смотрела на него, и сердце, как тот самый воздушный шарик, летало. Пока хватало выдержки лишь на то, чтобы держать пеструю ленточку, не давая ему упорхнуть слишком далеко.

Градский же… Казалось, что он, в принципе, в этой Вселенной находится не по собственному желанию, а лишь проявляет снисходительность, по ходу выполняя понятную ему одному миссию.

Но он продолжал к ней приходить. И это являлось для Ники самым важным.

Хотела с ним просто дружить. А на деле — влюбилась. Слишком быстро и чрезвычайно сильно. Жизнь такой странной шуткой оказалась. В один день радовалась возможности просто видеться с Сергеем, а на следующий — уже не могла без него жить.

Сколько же сил уходило, чтобы прятать эти чувства… Потому и выходило, что моментами звучала недовольно, отталкивающе и сердито.

Но стоило ему взять ее за руку, посмотреть в глаза — все отступало. В такие мгновения он как будто принадлежал только ей одной.

Доминика понимала, что у Града натура бл*дская, и ей, даже если заинтересует его в сексуальном плане, не на что надеяться. А все равно зависала в своих мечтах. Стремилась быть с ним каждую минуту, как ни пыталась себя отвлечь учебой, репетициями и книгами. Написала даже график, в котором Сережа значился только по "святым" четвергам и воскресеньям, но он перестал спрашивать и начал появляться без предупреждения.

Время, проведенное с ним, переходило в трепетные воспоминания, которых очень быстро становилось мало.

Хотелось чего-то большего…

Как бы глупо, отчаянно и безнадежно это не выглядело, она любила его каждой клеточкой своего тела.

И скорее всего, если открыть все, что спряталось в душе, Доминика влюбилась в Градского с первого взгляда. Невзирая на его грубость, жесткость и бессердечность. Это просто случилось. Так же внезапно, как происходят стихийные бедствия. Горные породы сместились — почва бесповоротно изменилась. Возврата к прошлой форме не произойдет никогда. Только дальше — к чему-то новому.

— Ты почему такая красная? Заболела?

Перед Никой возникло взволнованное лицо старшей сестры. А ведь она даже не заметила, как та вернулась домой.

Рука Али прижалась к ее лбу.

— Перестань, — негодующе выдохнула. — Без тебя настроение никакое.

— Почему? Что случилось?

— Ничего. Просто, как увидела тебя, возникло желание лечь и умереть!

— У-у-у… — Алина присвистнула. — Да ты совершила невозможное! Вернулась в свою тринадцатилетнюю оболочку.

Склонившись над Никой, коснулась холодной рукой ее голой шеи.

— Что ты делаешь? — взвизгнув, подпрыгнула.

— Пойдем, Кузя. У меня есть все, чтобы поднять твое настроение. Сгущенка, булочки и шоколад.

Младшая действительно поднялась. Уставилась на сестру с обидой и возмущением.

— Почему ты назвала меня Кузей?

— А что? Прикольно.

— Прикольно? Так назови меня еще гномом! Или мурзилкой!

— Мне еще нравится Плюшка. Как нельзя лучше тебе подходит, сладкоежка. Град, как оказалось, весьма внимателен и фантазией не обделен.

— Знаешь что?

— Что?

Дыхание бессильно вырвалось из губ Ники.

— Готовь уже чай. И три ложки сахара мне положи.

— Слава Богу, ты передумала худеть!

Ника кисло улыбнулась.

— После утренней овсянки мой желудок начал революцию к концу первой пары. На третьей, я думала, он сам себя сожрет! Пришлось даже уйти с последней пары, — приврала немного, но все сошлось, как нельзя лучше.

— Тебе совершенно незачем худеть. Я клянусь тебе! Ну, хочешь, у Града спроси? Нику бросило в жар от одной мысли об этом.

— Ты с ума сошла! Как это я спрошу? Сережа, не думаешь ли ты, что у меня слишком большая задница?

Аля засмеялась, обнимая сестру за плечи.

— Какая же ты глупая, Ник.

— Спасибо! Очень приятно! Мало мне, что математик втоптал мою самооценку в пол. Еще дома такое выслушивать…

— Так ты из-за Ярового такая несчастная и злая?

— Угу, — скова соврала.

— Не обращай на него внимания. Он всех прессует. Это его жизненная неудовлетворенность. Видела, какой он никакой? И одинокий. Мне его даже жаль.

— А мне — нет. Ненавижу его!

— Бог с тобой, — прижала Нику крепче. — Он того не стоит. И, как бы он не исходил ядом, напишешь ты этот чертов экзамен на "отлично".

— Я знаю, — важно согласилась Ника.

И заулыбалась, наконец.

— Кстати, что там с физрой? Соглашалась бы на четверку… Серега тебе правильно сказал, в следующем семестре перекроешь.

Оставив Нику, Алина включила чайник и принялась доставать продукты из пакета.

— Физрук неожиданно сдался, — самой до сих пор не верилось. — Сегодня зашла к нему перед третьей парой, он скривился, словно у него при виде меня диарея начинается, и пробурчал, брызжа слюной, чтобы давала "зачетку". Я, естественно, ни в какую! Думаю, сейчас влепит четверку, я ему этой "зачеткой" по голове настучу… — ущипнула краешек сахарной булочки и, отправив кусок в рот, блаженно прикрыла глаза.

— Ну и? — нетерпеливо поторопила сестру Аля. — Надеюсь, ты его все-таки не побила.

— Не успела. Цаплин психанул, что я "зачетку" не даю. Шмяк-шмяк, распял на столе экзаменационную ведомость, — изобразила физрука мимикой и жестами. — И как выведет напротив моей фамилии жирную пятерку! Наверное, я его очень сильно достала.

Алина засмеялась, представляя всю ситуацию в красках.

— Ты-то можешь. Я не удивлена.

— Сказал, чтобы только не расслаблялась, все нормативы он с меня спросит в следующем семестре. Но я даже порадоваться не успела, как "вышка" началась, и этот "подбитый" мне все настроение испортил.

Едва вскипел чайник, в комнату ввалилась нагруженная папками и книгами Руслана.

— Есть хочу! Аж трясет.

— Раздевайся. Сейчас чай пить будем.

— Да я бы супа для начала…

— Успеешь еще. Давай пока погреемся чаем, неохота идти в кухню. Холод по коридорам собачий.

— Ну, давайте.

Вечером, когда разомлевшая и сытая Ника, укутавшись по самую шею в одеяло, попеременно краснея и бледнея, читала вместо "вышки" увлекательный и весьма пикантный любовный роман, Аля снова решила с ней поговорить.

— Как у вас с Градом? Ему понравился твой подарок?

— А то! — довольно заулыбалась.

— Классно. А ты как? Довольна, что он доволен?

Ника выглянула поверх планшета.

— Что за тавтология? У тебя слова закончились? Масло масляное…

— Ага, вода водяная. Так что?

— Что?

— Ты довольна?

— Ну, конечно, довольна. Я же старалась, голову ломала…

Аля вздохнула. Помолчала. А потом обрушила прямой вопрос:

— Ты в него влюблена, да?

У Ники перехватило дыхание. И сердце от неожиданности остановилось. Еще мгновение — и инфаркт. Смерть. Конец.

— Ты чего? Вообще уже? Мы просто друзья, — просипела, едва сумев взять себя в руки.

— Ник, я же вижу…

— Да что ты видишь? Я… я… не смей так думать! Я не влюблена, — в голос, вопреки всему, просочилась паника. — И… не говори так больше! Обещай.

— Ника…

— Обещай…

— Хорошо, — вздохнула Алина. — Хорошо.

— Обещай!

— Обещаю, — обхватила младшую сестру руками, прижала к себе, чувствуя ее дрожь и небывалое волнение. — Все хорошо. Больше так не буду, честно. Все хорошо.

А у самой в груди все сжалось.

К кровати подступила Руся. Встретившись с ней взглядом, осуждающе качнула головой.

— Ник, давай тот фильм посмотрим, который ты хотела, — предложила, как ни в чем не бывало.

— Мне нужно учить математику, — сдавленно произнесла младшая.

— Экзамен через полторы недели. И вообще, пятница…

— Ладно. Включай. Посмотрим.

Во время просмотра систры, как и обычно, комментировали действия героев и хохотали. Но некая напряженность между ними все же оставалась. Ее невозможно было прогнать, потому что все трое не могли перестать думать над озвученным Алей вопросом.