Глава 35

Как надо немного для настоящего счастья… Стань частью меня. Большей частью.

© Баста "Любовь без памяти"

Она позвонила ему по видеосвязи пятого октября, во время официального торжественного мероприятия по случаю дня сотрудника уголовного розыска. На сцене как раз распинался начальник Департамента полиции Одесской области. Но Градский, не раздумывая, поднялся с места и покинул зал.

Едва закрыл дверь, грянул национальный гимн.

Махнул по экрану, принимая вызов. И тут же, словно удар под дых получил, увидев заплаканное лицо Доминики.

— Что случилось?

Она закусила губу и, морщась, вдохнула через нос.

— Ничка, ты сейчас, пожалуйста, не молчи.

— Серёжа… — сжала покрасневший нос пальцами и замолчала, собираясь с силами.

— Что, Ника? Ты меня убиваешь… Скажи уже, что случилось? Что? Тебя кто-то обидел? Что?

— Нет, — замотала головой. — Я дома. Мне же во вторую смену сегодня. Я дома и одна, — медленно говорила она.

Слишком медленно.

— И? Почему ты плачешь?

— У меня… Вот, — экран заполнила непонятная белая палка. — Видишь?

— Что это? — теряя терпение, спросил крайне спокойно Градский.

— Видишь две красные параллельные полоски в окошке?

Присмотрепся.

— Вижу, — произнес ок. И только тогда начал понимать суть происходящего. — Это что значит? Уже? Ты беременна? — выдавил, не делая остановок на вдохи.

Выдохнуть тоже не мог. Тот воздух, что растерял вместе со словами, был последним. Окаменел, отслеживая и анализируя малейшее изменение лица Кузи. Она выдохнула с шумом. Часто закивала и вновь зажала пальцами нос, чтобы не рыдать. Но из уголков ее глаз все равно побежали слезы.

Где-то за спиной Градского, на заднем фоне, гремело и забивало органы восприятия "Душу и тило ми положим за нашу свободу. I покажем, що ми, браття, козацького роду[1]…". Вот только внутри него все нервное и чувствительное приняло совершенно иное направление. Грохотали и вели выдержку сильнейшие, весьма противоречивые и разношерстные эмоции. Он перестал воспринимать окружающий мир. Внешняя оболочка превратилась в стальной слой, через который не просачивалось ничего из того, что находилось за пределами личной вселенной Градского.

Его Республики.

По спине озноб пошел от осознания. В голове зачастило однотипными мыслями.

Ника беременна. Внутри нее растет их общий ребенок. Она станет его женой. Она родит ему сына. Или дочь. Это их кольцевая — от любви к любви.

— Представляешь, Серж… Выходит, что у нас в первый раз получилось. Или во второй. Почему так быстро? — тараторила девушка, размахивая возле лица растопыренными пальцами, чтобы не плакать. — Я не думала, что будет так сразу.

— Ты не рада? — все, что он мог произнести, и по интонациям его заглушенного эмоциями голоса в тот момент даже не было понятно, что это вопрос.

Безотчетно повторно затаил дыхание.

— Я. Ты, Серёжа?

— Рад, — по виду, конечно, не скажешь. Видел свое лицо в нижнем прямоугольнике на экране — застывшая маска. Только, на самом деле, внутри Града много чувств. Слишком много. Справлялся, как мог. — Очень рад.

— Я тоже, Серёжа!

Она пылко выдохнула, принимая, наконец, информацию положительно. И тогда он тоже смог, наконец, свободно выдохнуть.

— Люблю тебя, Республика.

— А я тебя, — все еще тихонько всхлипывая, прогундосила Доминика. — Я в таком шоке! Приятном, конечно. Но как-то… Меня трясет! Так сильно трясет, Серж… Это какое-то нереальное чудо! Меня так кроет… Не передать словами, — с дрожью в голосе перевела дыхание. — Не могу к нему прикоснуться. К животу… Словно боюсь навредить ему. Спугнуть. Представляешь? Это, наверное, очень глупо…

— Нет, не глупо.

Градского буквально с головой накрыло это ее волнение. To, что Доминика называла чудом, в его слаженном и простом понимании мира впервые ощущалось чем-то абсолютно феноменальным. Сознательно к этому пришли, но эмоции, один черт, захватили врасплох.

"Г*осподи, неужели это правда?"

— Серёжа… Ты меня всегда-всегда любить будешь?

— Буду, — коротко, но твердо заверил он.

Лицо девушки просветлело. Шмыгнув носом, она вроде как собралась с силами и начала мыслить относительно здраво.

— Ладно, надо собираться на работу. А то я еще в пижаме. Едва заставила себя сегодня подняться с постели. Ты почему меня не разбудил, когда уходил?

— Хотел, чтобы отдохнула.

— У тебя все нормально, да? Тебе идти нужно, да? — окончательно пришла в норму Плюшка. — Ой, Сережа, ты такой красивый в форме! Дай рассмотреть.

Градский хмуро свел брови. Оглянулся по сторонам. Если бы не ее горящие глаза и милый голосок — ни за что на свете! Да и слышал где-то, беременным отказывать нельзя.

Вытягивая руку с телефоном над головой, рассек воздух несколько раз из стороны в сторону.

Доминика счастливо вздохнула и послала ему воздушный поцелуй. А затем расхохоталась.

— Ты чего такой злой, господин старший оперуполномоченный?

— Если меня кто-то из сотрудников увидит, ты поплатишься, Плюшка.

— Обязательно! Люблю тебя, Серёжа! Ты — красавчик. Мой! Град-Град? — зачастила, словно занервничала, что он отключится. — Хорошего тебе дня! До вечера, мой герой!

— Заеду за тобой в универ. У тебя же восьмая последняя, да?

— Ага. Буду тебя ждать!

Заплаканная, но улыбающаяся Плюшка сложила у груди сердце из пальцев и отключилась.

А у Градского ноги занемели. Все тело одеревенело. Не знал, как начать двигаться? Как вернутся назад в зал? Как дожить этот день до вечера?

[1] Гимн Украины, слова Павла Чубинского.

35.2

Вечером во дворе университета было немноголюдно. За полчаса от входной двери к воротам пробежало с десяток человек. Ника по телефону отчиталась всего пару минут назад: спускалась со второго этажа.

Градский покинул салон. Выудил с заднего сиденья огромный букет длинных красных роз. Второй рукой поймал связку серо-бело-синих воздушных шаров. Оказавшись на воздухе, они тотчас поднялись вверх, натягивая спутанные цветные ленточки. Случись все шесть лет назад, он бы еще и Киркорова врубил.

Сердце вылетало из груди.

Не могла же она ему отказать?

Не должна.

Хотя это же Кузнецова. Она своим упрямством убить способна. Мало ли, чего она еще себе надумала…

Он любил ее, как любят в жизни только раз. И даже эти пустые шесть лет неосознанно, именно частью этих чувств держался.

"Выходи, Плюшка… Выходи за меня…"

Хлопнула входная дверь.

Доминика стремглав пробежала по ступеням. А ему впервые хотелось ее задержать, попросить быть осторожной. Вот только она так торопилась к нему, что пока он сообразил, она уже рассекала бегущими шагами двор. И смеялась. Счастливо и звонко. В вечерней тишине этот звук казался особенно чистым и переполненным эмоциями.

У Градского по спине пошли мурашки.

— Что это? — все еще смеясь, развела руки, ошарашенно оглядывая его.

Повисла на шее. Качнув головой, рассыпала крупные кудри по его плечам. Один светлый локон зацепился за звезду на нашивке.

— Градский! Ну, ты… Ну, ты даешь! Градский, ты такой красивый в форме! Градский! Я тебя… Боже, я так тебя люблю!

Прижимая букет к ее спине, приподнял девушку над землей. А она, поджав ноги и откинув голову, завороженно уставилась на раскачивающиеся в воздухе над ними шары.

— И это все мке?

Сдержанно кивнул.

Выпустив Доминику, шагнул на два шага назад. Опустился на одно колено.

Хотел все сделать, как положено.

Она отреагировала, как и всегда, крайне эмоционально. Взвизгнула и прижала ко рту ладонь, собирая в своих прекрасных глазах блестящую влагу чувств.

— Республика, ты будешь моей женой?

— Серёжа… — переместила ладони к пылающим щекам. — Я… Что же ты делаешь…

— Кузя, ты только не маринуй меня сейчас, я тебя умоляю, — но голос, конечно, совсем не умоляющий.

И вот, казалось бы, накал выше крыши. Но, еще не все… Красок этому анрепризному действу добавила появившаяся со стороны главного входа университета мать Градского. Ахнув, она неуверенно застыла сбоку от них.

— Сережи… — прижала к груди ладонь.

— Привет, мам, — едва удостоил ее взгляда.

Смотрел на свою Республику. Ждал ее ответа. Но она-то отвлекалась. Рассеянно повернулась к будущей свекрови.

— Здравствуйте, Валентина Алексеевна.

— Так ты будешь моей женой, Плюшка? — торопил, предполагая, что иначе ему тут до утра стоять придется.

А ведь хотелось действовать понятным путем, с чувством и в рупор: "Сопротивление бесполезно. Сдавай оружие. Я внутри тебя, Плюшка".

Все. Не было никаких "он" и "она". Вместе.

По нелепому стечению обстоятельств именно в этот момент из универа вывалила еще и толпа студентов.

— Вау!

— Это Доминика Андреевна!

А она все молчала.

"Что за женщина???"

Внутренне сетовал. И инстинктивно тушил абсолютно неожиданное и сильное чувство.

Страх.

Куда он полез? Рванет?

Прежде чем она ответит, у него не выдержит сердце.

"Да и х*р с ним…"

— Не отвлекайся, Республика. Отвечай на вопрос. Будешь моей женой? Будешь Градской?

— Соглашайтесь, Ника!

Вот мать в тот момент словесно готов был выслать на Аляску. На неделю, не меньше. Еще тут она ему не помогала!

"Твою, на х", мать налево, бл*дь…"

— Буду! Конечно, буду! — вскричала, в конце концов, Доминика.

Грудную клетку залило теплом. Ощутимо. Жгуче. Болезненно. Охрененно.

Развезло, словно пьяного.

Сердцебиение сменил гулкий и частый ударный ритм. Злость и переживания сбежали, оставляя после себя лишь ноющие раны.

Градский уже мало что различал, но кто-то из слабой половины человечества рядом с ними так мощно завопил, что у него заложило уши, будто во время обстрела.

Поднявшись, широко, словно одурманенно, улыбнулся будущей жене.

Счастье… Грудь разорвало этой эмоцией!

Отмерла и Доминика, будто только поверила в собственные слова. Бросилась ему на шею.

— Ура! Я выхожу замуж! Я буду Градской!

— Поздравляем, Доминика Андреевна, — выкрикнул кто-то из студентов.

— Ах, какое счастье… — задыхалась где-то на периферии Валентина Алексеевна.

— Поздравляем!

— Будьте счастливы!

— Поздравляю!

— Горько! — заорали самые смелые.

И он ее, конечно же, поцеловал. Крепко и со вкусом. Под крики и визги собравшейся вокруг толпы. В одноликой массе человеческих лиц жил и дышал лишь своей Республикой. А она — им.

35.3

Серо-бело-синие шары, касаясь мебели тонкими ленточками, летали под потолком гостиной в квартире Градского. Они заполняли собой чуть меньше третьей части всей площади. Проходя мимо, Ника каждый раз тянула одну из ленточек, смотрела, какой цвет попался, и вновь отпускала, прослеживая за тем, как шар, расталкивая остальные, занимает новое место.

Токсикоз у нее начался уже на седьмой неделе. Утром, задолго до будильника, желудок скручивал нестерпимый голод, из-за которого появлялась жуткая тошнота. Приходилось держать какие-то запасы еды непосредственно на тумбочке. Сгрызала сухарик или печенье, не разлепляя глаз.

Градский, безусловно, стебался по этому поводу, замечая утром, что она накрошила в постели. Порой просыпался, когда она начинала хрустеть едой.

— Уже?

— Угу.

— Что-то принести?

— Воды.

— Сейчас.

Плавно соскочил с кровати, но Нику, когда матрас слегка качнулся, еще сильнее скрутило.

— Серёжа… — сквозь зубы.

— Я же осторожно, вроде бы.

— Вроде бы…

Склонившись над ней, поцеловал, царапая жесткой утренней щетиной чувствительную кожу.

— Прости, Плюшечка.

— Ладно, — задержала Града ладонями, вдыхая его запах. — Твой запах… очень- очень…

— Здорово, что хоть от меня тебя не тошнит, малышка.

— Это было бы ужасно, — вяло отозвалась Доминика.

— Ну, ладно. Я иду за водой. А ты жди меня.

Не стал больше целовать. Только прижался губами к губам и спустя пару секунд осторожно выпрямился.

— И тоффи прихвати…

— Тебя же тошнит. Куда еще конфеты? — обернулся уже в дверном проеме.

— Я съем их, когда полегчает.

Ей уже прилично полегчало, когда удалось сфокусировать взгляд на его тренированном сильном теле. На нем были лишь его привычная самоуверенность и черные боксеры.

Градский усмехнулся, на мгновение неподвижно замирая.

Доминика забыла о жажде, голоде и тошноте, потому как, кроме этих неприятных попутчиков, в последние недели у нее появилось сопутствующее состояние повышенной сексуальной потребности.

Он улыбался, прекрасно осведомленный относительного этого пунктика.

— Сейчас вернусь, — чуть сощурившись, пообещал он. — С водой и конфетами. Снимай трусы.

— Пошел ты, Сереженька, — невольно улыбнулась. — За водой и конфетами.

— Ладно. Не снимай. Я сам. Все сам.

— Ага.

— Не раскачивайся. Лежи тихонько. Дыши глубоко.

— А то я собиралась прыгать до потолка!

— Пару дней назад прыгала, — припомнил ей Градский.

— Тогда меня не тошнило. И настроение хорошее было…

— Сейчас я тебя еще сильнее осчастливлю, — пообещал с той же самодовольной ухмылкой. — Разряжу, как снайпер взрывчатку. Нежно и аккуратно, Плюшечка.

— Какой же ты у меня, Серёженька… — намеренно сладко вздохнула.

— И какой?

— Любимый.

Она потеряла в весе несколько килограмм, зато грудь значительно подросла. Если бы не тошнота, довольству Ники не было бы пределов. Да ему и с тошнотой, конечно же, не было!

Ощущала себя самой счастливой. Казалось, сильнее это чувство просто не может быть.

Пару дней назад, когда они были в гостях у родителей Градского, она нашла в его спальне целую гору тетрадок. Оказалось, стихи. Вроде как, равнодушно пожимая плечами, он позволил ей их почитать.

И с тех пор Доминика перед сном, пока Град занимался еще какой-то работой, давала себе слабину. Забросив научные труды и прочие талмуды, читала то, что он когда-то о ней писал. Попадались и грустные, и смешные, и даже очень пошленькие стишки. To плакала, то хохотала, то, заливаясь краской, переставала дышать, понимая, насколько эти нестройные строчки правдивые и искренние. Некоторые моменты она узнавала. Другие же были исключительно его взглядом на ситуацию. Про "сиськи", которыми, как оказалось, Градский буквально бредил, там тоже нашлось. И про ее бесперебойную трескотню, и про баранье упрямство… Но всё так забавно и мило — сердце замирало.

Кольцо, которое Сергей надел ей на палец тем же вечером, когда делал предложение, покорило ее до слез. Валентина Алексеевна действительно напрасно переживала и навязывала сыну помощь. Он сам отлично справился. Нике нравилась увесистая тяжесть драгоценного металла. Она будто была рассчитана на то, чтобы каждую секунду напоминать, кому принадлежат рука и сердце Доминики Кузнецовой. Пока еще Кузнецовой… Совсем чуть-чуть оставалось до свадьбы.

Сама Ника с радостью принимала помощь будущих родственников. Если бы не Валентина Алексеевна и Алеся, половину необходимого минимума она бы просто не успела. А учитывая то, что отец Сергея разошелся в планах и масштабах, и подавно.

Первый осмотр Доминика доверила матери, но на учет стала в Одессе. Градский никак не комментировал, но она видела, насколько сильно ему претит, что карту и направления ей выписали на девичью фамилию. Зубы сжимал и молчал. А она, задабривая его — обнимала, ластилась, просила сжать покрепче, покрывала хаотичными поцелуями лоб, брови, глаза, нос, щеки, губы, подбородок… Такие поцелуи по факту не особо ему нравились, но он, конечно же, терпел.

— Я какао сварил. Идем? — Град заглянул в спальню, когда Ника, читая стихи, размазывала по щекам очередные слезы. — Опять?

— Это все гормоны, — оправдывалась, надувая щеки. — Я плачу больше, чем писаю.

Засмеялся. Подойдя к девушке впритык, бережно привлек ее к себе.

— Давай, идем. Какао выпьешь, восполнишь водный баланс. Будешь писать.

— Не хочу какао. Открой маринованные помидоры, которые мама передала.

— С чем ты их есть собираешься? Жаркое мы прикончили еще за ужином.

— Да так просто… Иди. Открывай. Я сейчас, приведу себя в порядок.

Градский поморщился, но покорно отправился в кухню, выполнять ее просьбу.

Когда Ника через десять минут вошла следом, на тарелке по центру барной стойки уже лежало три крупных помидорины. Град же, стоя к входу спиной, разговаривал по телефону.

— С х** ли? Нет, Тит, не прокатит так… Нужна демонстрация, — обернувшись, медленно сморгнул, заметив Нику. — Ладно. Давай. До связи. Я мадам свою кормить буду. Какая тебе разница, чем, и который сейчас час? Ты своей женой занимайся. Занимаешься? Да, я в курсе. Ага, надо встретиться. В субботу? Ничка, мы в субботу как?

— Можно. В двенадцать у меня примерка платья, а в пятнадцать встреча с флористом. Свободна буду ближе к вечеру.

— Тогда на вечер? На семь?

— Подходит. Привет Титовым.

— Привет вам. Да. Все. Спокойной ночи. На связи.

Усевшись на стул, притянул Нику к себе на колени. Прижался губами к шее. Она вздрогнула и чуть отстранилась, аккуратно впиваясь зубами в сочную мякоть помидора. Но брызги все равно полетели. На футболку Града, в том числе.

Он громко засмеялся. Выдергивая из диспансере салфетку, подал девушке. Она попыталась с набитым ртом возмутиться и как-то его отругать. Сергей ничего не разобрал и расхохотался еще сильнее.

— Моя ты мадам… Заляпанная и грязная. Такая красивая. Я чумею просто.

Ладонь проделала привычный путь, с осторожностью и трепетом накрывая все еще плоский живот Ники.

Из них двоих именно Градский к нему первый прикоснулся. В тот момент неизбежно задохнулись оба, обезумев от непонятных эмоций. С ними так трудно было справиться… Практически нереально. Сколько еще чего-то подобного случится в их жизни?

Прикончив второй помидор, Доминика, наконец, смогла говорить.

— А где какао, которое ты мне предлагал?

— После помидор?

— Мне хочется, — пожала она плечами.

Удерживая ее одной рукой, вытянув вторую, взял со столешницы цветную чашку. Поставил перед девушкой.

— Мм, с пенкой. Как у тебя получается?

— Секрет.

— А дальше что? — вдруг спросила она, заглядывая ему в глаза.

— Дальше?

— Дальше?

— Дни и ночи. Вместе. Выше неба, Республика?

— Выше неба, Серёжа.