Глава 10

Кристина

… — где ты, Крис? Ты не спрячешься от меня… Выходи детка… Я иду искать…

Настойчивый стук в дверцу платяного шкафа, в котором она сидит. Этот звук такой уверенный, он говорит о том, что ее нашли, давно нашли, и лишь позволяют сидеть среди пыльных старых платьев, теша себя иллюзией безопасности. Но ее нашли…

Она очнулась, глотая ртом воздух, трясущимися руками нащупала кнопку настольной лампы. Мягкий розовый свет осветил мирную и сонную обстановку спальни.

— Я одна… я здесь одна! — словно заклинание, выдохнула девушка и спустила ноги с кровати. Сон пропал и уже не вернется, даже если перепробовать все возможные для успокоения способы. Теплое молоко с медом, травяной настой, подсчет овечек, барашков, собачек и ухмыляющихся мекающих ослов — все это не помогало совершенно, лишь вызывало внутри глухое раздражение и еще дальше откидывало от спасительных омутов сна. Так что снова уснуть Крис даже пытаться не стала и пошла в гостиную, не включая свет.

Раз уж выспаться не удалось, то стоит потратить это время с пользой. Она толкнула дверь, что вела в сад, вышла на деревянный порог террасы. И нахмурилась. Высокие фонари не горели. В саду их было четыре, по паре с двух сторон от дорожки, убегающей к развесистым кустам и разросшимся деревьям. И сейчас все четыре стояли темными и грустными палками, бесполезными и потухшими.

Кристина вернулась в гостиную и пощелкала включателем, но сад по-прежнему утопал во тьме.

— Да что такое! — Крис выругалась, вытащила из тайника нож и снова шагнула в сад, тихо прикрыв за собой дверь. Босые ноги мигом замерзли на ледяных досках, но она не обратила внимания, обшаривая взглядом сад.

Кусты, деревья, деревья, кусты… Тонкий и высокий столб фонаря, на верхушке которого покачивается металлический цветок. Кусты. Фигура. Темный силуэт, застывший под веткой яблони.

Сердце сжалось в испуге, но девушка не позволила себе страха и метнулась по дорожке, занося руку для удара.

— Сволочь, сволочь, сволочь! — она закричала, заменяя страх злостью, почти яростью, зная по опыту, что это чувство гораздо полезнее для выживания.

Под деревьями никого не было. Совершенно. Мокрые капли посыпались с ветвей на ее обнаженные плечи, на тонкие шелковые лямочки ночной сорочки. Крис завертелась вокруг себя, сжимая зубы и всматриваясь в изменяющиеся очертания кустов. Нигде. Никого.

— Я не сумасшедшая… Не сумасшедшая…

Сад молчал, лишь слегка шуршал опадающими листьями и чуть слышно бухал тяжелыми каплями ночного дождя, срывающимися с деревьев.

Еще постояв, Кристина вернулась в дом, тщательно заперла все двери и залезла под горячие струи душа, уверяя себя, что колотит ее от холода, а не от страха.

— Кофе. Надо много кофе, — вслух сказала она, возвращаясь в гостиную и на ходу вытирая волосы.

Остановилась. Все четыре фонаря в саду исправно работали, заливая пространство веселым желтым светом.

* * *

Лето

Кай

Синевласка ушла, а я заметил это лишь через несколько дней. Просто однажды обнаружил, что в доме стало грязно. Закончилась еда и чистая одежда. И Мрак встретил меня возмущенным голодным воплем. Некоторое время я сидел на ковре, раздумывая. Потом накормил кота и налил себе виски.

— Она умнее, чем кажется, — сообщил я чудовищу в камине. Оно не ответило и не расхохоталось, как я ожидал. Чудовище качало всеми тремя головами и смотрело задумчиво.

Влив в себя бутылку виски, я полез сдирать с потолка паука. Отвратительное создание цеплялось за жизнь и штукатурку всеми восемью лапами, и жалило меня разбитыми светильниками. А ведь раньше у него было лишь четыре лапы… Отрастил, сволочь. Но я оказался сильнее, хоть и приложился головой о доски пола, когда паук устал сопротивляться и, сдавшись, рухнул вниз. Вместе со мной, понятно.

Полежал какое-то время, удовлетворенно разглядывая развороченный крюк на потолке, откинул поверженного паука. Потом свернулся и уснул.

Проснулся от холода. С легким недоумением рассмотрел разгромленную гостиную. Помимо люстры мне, похоже, не понравилась вся обстановка в целом, потому что от гостиной остался только камин. Мрака видно не было, благоразумный кот решил убраться подальше и переждать в безопасном месте приступ моего безумия.

Сходил в садовый домик, полюбовался на чистоту и общую стерильность единственной комнаты. Аккуратно закрыл дверь и подумал, что мне нужна новая домработница. Вызвал людей, чтобы убрать в доме последствия моего приступа. Отдал им ящик девятилетнего виски и все запасы спиртного, что у меня были.

И забыл про девочку с синими волосами.

У меня это отлично получается. Забывать.

* * *

Осень

Кристина

В хранилище она явилась злая и невыспавшаяся. И удивилась, увидев, что куратор уже сидит за столом, проверяя накопители.

— Ты вообще никогда не спишь? — несколько раздраженно бросила Крис.

— А тебя, кажется, кошмары мучают? — не поднимая головы, поприветствовал ориту Шелд. Девушка замерла в дверях, настороженно разглядывая склоненную над кусками железа светловолосую голову.

— С чего ты взял? — голос прозвучал хрипло, и она торопливо налила себе воды. Выпила.

— Просто предположил, — Шелд наконец оторвался от описи и окинул Кристину внимательным взглядом. — Но судя по твоей реакции, я прав.

— Не лезь в мою голову! — Крис выпалила это прежде, чем подумала, и смутилась под спокойным взглядом куратора.

— Даже не пытался.

— Извини. Я… не выспалась…

Шелд снова уткнулся взглядом в накопители, сжал один в ладони.

— У нас очень хорошие врачи, Крис. Если тебя мучает бессонница, то стоит обратиться к ним. Они выпишут средство.

Она содрогнулась. Не все эмпаты были дознавателями, некоторые, малая часть — врачами. Теми, что специализировались на душевных болезнях и нервных расстройствах. Ну уж нет, к ним она точно не пойдет. И никому не позволит залезать в свою голову.

— У тебя сильная защита от чужого влияния, — Шелд на миг оторвался от железяк. — И это не сфера. Экран. Покойный муж ставил?

— Да, — Кристина взяла себя в руки, повесила пальто на вешалку, прошла к своему рабочему месту.

— Хорошая работа, — одобрительно кивнул куратор. — Такой почти невозможно взломать.

— Не почти, а невозможно, — рассеянно отозвалась Кристина. — И чужое влияние я чувствую почти мгновенно.

— Да? — мужчина, казалось, удивился. — Надо же… Профессор действительно был гением.

— Да.

— Кажется, он умер от сердечного приступа?

Кристина осторожно положила на стол лист бумаги, на который смотрела. Что на нем написано, она так и не поняла.

— Да. Сердце отказало.

— Жаль, жаль, — она вскинула голову, с подозрением всматриваясь в зеленые глаза куратора. Показалось, или в них, и правда, мелькнула насмешка?

— Ему было за шестьдесят, — проклятье, да что написано на этом листе? — Ничего удивительного.

— Конечно. К тому же, в смерти вообще нет ничего удивительного, — улыбнулся Шелд. И подмигнул девушке. — Мы имеем честь каждый день в этом убеждаться. И кстати, у нас снова выезд.

— Куда? — выдохнула с облегчением, радуясь, что можно сосредоточиться на работе и не думать о ночных кошмарах.

— Ты любишь лошадей, Крис? — мягко улыбнулся Шелд.

* * *

Длинные невысокие конюшни выглядели совсем не так, как их представляла себе Кристина. В ее голове была красивая картинка из дамского журнала: чистые денники, пахнущие свежеобстуганным деревом и немножко — клевером, изогнутые шеи смирных лошадей, манеж, присыпанный опилками, и наездницы в белых бриджах, зеленых курточках и изящных шапочках для верховой езды.

Реальность оказалась несколько иной.

И первым делом Кристина вляпалась в эту реальность своими дорогими туфлями цвета пудры на высоком каблуке.

— Дерьмо, — мрачно констатировала девушка, разглядывая обувь, измазанную в навозе.

— Под ноги смотреть надо, дамочка. Тут вам не мостовая! — хмыкнула мощная тетка в грубых мужских штанах и безрукавке, открывающей накачанные, почти мужские плечи. И не надо было быть эмпатом, чтобы заметить мелькнувшее в глубоко посаженных глазах, никогда не знавших косметики, злорадство. Крис почти видела мыслишки, что ворочались в голове с засаленными волосами: так тебе и надо, фифа городская. Хлебни-ка навоза, чтобы жизнь медом не казалась!

— В квадрат никто не заходил? — голос Шелда отвлек от невеселых мыслей и созерцания испорченных туфель.

— Так оцепили-то! Законники! — тетка всплеснула руками и скривилась, показывая свое отношение к этим самым стражам порядка. — Совсем без мозгов ведь! Одна надежда на вас, господин дознаватель! Там же лошадки, понимаете? Рядом с трупом… слышите, как плачут, маленькие? Это ж сердце разрывается, как плачут! И голодные…

Лицо мужеподобной тетки смягчилось при упоминании «лошадок» и озарилось таким светом всепоглощающей любви, что стало почти красивым. Но морок быстро пропал, стоило ей увидеть невысокую фигуру щуплого законника.

— Изверг! — сплюнула тетка. — Я же утром пришла и сразу неладное почуяла. Да и как было не почуять, если Леди вся в пене и рвется, рвется, а Жахурочка, такая смирная всегда, и вовсе… Я метнулась, а там…

— Помолчите, — Шелд сказал это негромко, не поворачивая головы, но тетка осеклась на полуслове и лишь разевала рот, словно ей выдернули язык. Крис мстительно хмыкнула и пошла за куратором. Она не удивилась приказу молчать: законники никогда не обрисовывают информацию целиком, чтобы не создавать ложный образ в сознании дознавателя. Такая лже-картина может сбить с поиска следа.

Она на ходу достала из сумки слайды и поторопилась догнать Шелда, который уже входил в низкое, приземистое здание. Никаким клевером тут не пахло, а воняло животными, конскими испражнениями, пóтом и немного — землей. И еще смертью. Крис явственно почувствовала этот запах — кислый, мерзкий, кровяной. И лошади тоже ощущали его, от того и бесновались в своих загонах, били в деревянные перегородки и метались, пытаясь вырваться и убежать подальше от того, что пугало их. И ржали, не переставая, словно жаловались.

Шелд остановился и постоял, прикрыв глаза. Кристина молча застыла позади, не спрашивая, что он делает. Вероятно, уже приступил к работе, и пытается нащупать след. Девушка потерла виски и широко зевнула. Все-таки, бессонная ночь сказывалась… Вот бы сейчас на мягкую постельку…

Она снова зевнула и с удивлением поняла, что в конюшне стало тихо. Лошади успокоились в стойлах и стояли, прикрыв темные глаза и лениво обмахиваясь хвостами.

— Ничего себе, — пробормотала Крис удивленно.

Шелд уже присел над трупом, и орита подошла ближе. Браслет на ее руке мигнул, показывая, что готов к работе и восприятию образов. Слайд чуть затуманился, словно внутри него выпустили пар. Девушка подошла ближе, внимательно глядя под ноги. Труп был мужской. Лица не видно, потому что мужчина свесился через деревянную загородку, но этому Крис только порадовалась: судя по сводке, жертву убили выстрелом в лицо. И смотреть на это ей совсем не хотелось. Лишь отметила, что одежда на убитом добротная, а сапоги — щегольские, из хорошей кожи и со шпорами. Орита поморщилась, сразу воспылав к трупу неприязнью. Она не понимала, как можно бить лошадей по бокам такими вот железными штуками, раздирая животным кожу.

Шелд снял перчатки, осторожно приподнял голову убитого и прижал пальцы к ране. Крис отвернулась. Проклятие, наверное, она и через десять лет не сможет привыкнуть к этому зрелищу. Просто ужасно.

Впрочем, она надеялась убраться из хранилища горазда раньше! Иначе точно сойдет с ума.

Помрачнев, Кристина бросила быстрый взгляд на слайд, внутри которого в вязком тумане появлялись образы. Но нечеткие, размытые, словно куски пластилина — ни лица, ни фигуры убийцы в этом тумане не было.

— Пока лишь косвенные, — огорченно протянула Крис.

Шелд поднялся, вытер пальцы белоснежным платком.

— Это все.

— Совсем не уловить, да? — почему-то девушка дико расстроилась, словно это она, а не куратор не смогла найти достоверный и четкий след. — Может, еще попытаешься?

— Это все.

— Жаль, — Крис отключила передатчик на браслете и взглянула на почти пустой слайд. Убрала его в футляр.

— Наверное, искажение времени, — попыталась она утешить Шелда, который, правда, расстроенным не выглядел.

— Случается, — он равнодушно пожал плечами и указал под ноги девушки. — Осторожнее. Жаль твои туфли, красивые.

— Не напоминай, — закатила глаза Крис. — Наверное, нужно принести в кабинет какие-нибудь старые кроссовки, на случай подобных выездов.

— У тебя есть старые кроссовки? — засомневался Шелд, окинув взглядом ее узкую юбку ниже колен и строгую блузку с жестким воротничком. — Трудно в это поверить.

— Есть-есть, — улыбнулась Крис. — Я храню их под стеклом, как напоминание о беззаботной юности и шальном студенчестве.

— Ты не похожа на легкомысленную студентку.

Они дошли до выхода, и Кристина с облегчением втянула свежий сырой воздух.

— Отчего же?

— Просто не похожа, — он улыбнулся. — Строгая. Собранная. Недоверчивая. Либо от природы такая, либо случилось что-то, изменившее тебя. А скорее и то, и другое. Таких, как ты, называют зубрилками и никогда не зовут на студенческие вечеринки. И даже мальчики обходят стороной, потому что для молодых слишком важно общественное мнение. Ты похожа на изгоя, Крис. К тому же, брак на первом курсе с собственным профессором вряд ли добавил тебе популярности. Скорее, смешков и зависти. А ты наверняка пыталась… соответствовать. Поэтому я и говорю — странно, что у тебя есть кроссовки.

Кристина стояла, сжав пальцы и судорожно пытаясь вздохнуть. Шелд натянул перчатки.

— Прости, надеюсь, я тебя не обидел?

— Не знала, что в моем личном деле есть такие подробности, — процедила Крис.

— В личном деле? — он улыбнулся. — Конечно, таких — нет. Просто нетрудно догадаться.

— Ты хорошо разбираешься в людях, — мрачно бросила орита.

— Я — эмпат. Мне положено хорошо разбираться в людях, — он снова улыбнулся, и Кристина отвела взгляд. Все-таки улыбка у ее куратора потрясающая. — И в изгоях.

К ним подошли законники, оба знакомые Шелда, и мужчины отошли, о чем-то тихо разговаривая. Подъехала группа зачистки, а врач, до этого отсиживающийся в домике конюшенной, отправился к трупу, чтобы зафиксировать смерть и приступить к своим обязанностям. Оцепление сняли, и законники вошли в конюшни, уже не боясь сбить след. И снова Крис с сожалением подумала, что сегодня они ничем не помогут стражам порядка, ведь ее слайды почти пусты. Она, конечно, попытается выжать из них максимум, сделает подробную опись, но…

Проклятое временное искаженное, слизывающее следы, словно волна отпечатки ног на мокром песке.

Она еще повздыхала, дожидаясь Шелда, а когда они уже направились к своему экипажу, вспомнила:

— Слушай, а как тебе удалось усыпить лошадей?

— Мне? — изумился он. — Ты шутишь, Крис? С чего ты взяла, это невозможно.

— Но я подумала… — растерялась орита. И замолчала. Действительно, с чего она это взяла?

— Влияние невозможно без физического контакта, — покачал головой куратор. — Ты ведь училась в институте! А влияние на множество объектов одновременно… это и вовсе — сказка для народа.

— Чувствую себя, как в школе у доски, когда не выучила урок, — пробормотала девушка, — отвратительно! Глупость сказала, конечно. Наверное, лошади просто устали…

— Наверное.

— Знаешь, а я конюшню как-то по-другому представляла…

— У моих родителей была конюшня, — Шелд улыбнулся. — И даже чистокровная пустынная кобылица, черная, как ночь. Быстрая. Удивительное создание, — он ускорил шаг. — Не отставай, нам еще делать опись, надо сегодня же отправить слады законникам. По горячим следам, даже таким ничтожным, еще есть шанс что-то найти. Так что обед отменяется, прости.

— Главное, чтобы не отменялся кофе, — вздохнула Крис, усаживаясь в экипаж. — Много, очень много кофе!

Потому что ужасно хотелось спать.

* * *

Лето

Кай

Парапет снова влажный, и в нем отражается Город. Башни и химеры, чугунные витые ограды и парящая арка моста. В городе отражений под мостом нет нищих, выпрашивающих милостыню, а химеры живые. Они срываются вниз, пролетая над гранитной мостовой, задевают крыльями хрусталь реки. В городе отражений нет людей, и мне безумно хочется шагнуть в эту реальность, нарисованную водой на сером камне.

— Прыгать надо с моста, — прозвучал за спиной равнодушный голос. Я помедлил, но все же обернулся. Равнодушие у нее стало получаться лучше. Хотя и недостаточно хорошо.

— Обзавелась сферозащитой? — улыбнулся я, рассматривая знакомую необъятную куртку и широкие штаны. Только платка на голове не было, и ее волосы снова показались слишком яркими и цветными для этого города.

— Мне не нравится, когда мои мысли читают все подряд, — любезно пояснила она.

— У кого-то украла?

— Не твое дело, — насупилась она.

Я коротко вздохнул.

— Иди ко мне.

В желтых глазах мелькнула паника.

— Иди, Лили. Я устал стоять на этом парапете каждый день, ожидая тебя. Еще немного и я отправился бы на твои поиски по окраинам.

— Ты снова врешь, — прошептала она, зябко сцепив ладони.

— Проверь.

— Зачем… зачем ты меня ждешь?

— Исключительно чтобы поблагодарить за свое спасение, — усмехнулся я.

— Ты надо мной смеешься! — девчонка нахмурилась, переступила ногами, словно жеребенок. Такая смешная. Не могу же я рассказать ей, что мне просто тоскливо без ее эмоций? И пусто. Привык уже… Но время идет, а мне надоело ждать.

Она не двигалась, и я в два шага преодолел расстояние между нами, дернул ее на себя, смял губы. Снова искусанные. Сухие. Сладкие. Целовал, как помешанный, не в силах остановиться, вжимая в себя ее тонкое тело. Кажется, пытался расстегнуть куртку, а она отбивалась, тихо вскрикивая. И смеялась. Конечно, я был сильнее, распахнул куртку, приподнял синевласку, заставляя обхватить меня ногами. Прижался губами к ее груди, жадно втягивая ее сосок вместе с тканью. Где-то шумел город, перекрикиваясь голосами людей и сигналами экипажей. Я прижал синевласку к камням, дергая ремень на ее штанах. Получилось, и я запустил ладони под ткань, лихорадочно трогая ее кожу.

— Кай… — она неуверенно попыталась отодвинуться.

— Я тебя хочу, — прикусил мочку ее уха, не позволяя уйти. — Сейчас.

— Но… нас могут увидеть… и я…

Снова смял ей губы, засунул язык, лаская ее рот. Мне было плевать, где мы, условности меня не волнуют. Но Лили снова меня оттолкнула.

— Нет!

— Ты мне отказываешь?

Она неловко сползла по моему телу и замерла, отодвинувшись. Я попытался выровнять дыхание, удивляясь, что так завелся. С чего бы это? Обычно я предпочитаю другой типаж и другие эмоции. Но что-то в синевласке меня цепляло. Или просто было любопытно?

— Знаешь, а я ведь могу заставить тебя, — негромко протянул, засовывая руки в карманы. — И ты даже этого не поймешь. Могу навязать тебе желание или страсть, любовь… и ты сделаешь все, что я хочу.

— У меня есть защита…

— Наивная. От меня нет защиты. Никто еще не придумал. Твоя сфера для тех, у кого эмпатия в пределах второго уровня. Я ее разнесу, даже не почувствовав.

Кошачьи глаза щурятся чуть растерянно, девочка пытается понять, вру ли я. Но я не вру. И все даже хуже, чем она думает. Гораздо хуже. Я хочу ее и возьму, как привык брать все.

— Я не хочу так, — Лили вскидывает голову и твердо смотрит мне в глаза. — Заставляй. Но знай, что я не хочу.

— Хочешь красивых слов и признаний. Как и все женщины… — я рассмеялся. — Да, синевласка?

— Меня зову Лилия, — тихо сказала она. — Глупое имя, но мое. А тебя как зовут? Я даже этого не знаю. Ты не сказал мне. Ты лишь назвал прозвище, как у собаки. Но это не ты. А я хочу тебя настоящего. Понимаешь?

Мы стояли на гранитном парапете, рассматривая друг друга. И я не знал, что делать. Кажется, впервые за долгие годы я не знал, что мне делать. Странное чувство.

— Иди сюда, — выдавил хрипло, сквозь зубы. — Кое-что покажу.

Она бочком подошла, и я резко запрыгнул на камень, рывком поднял ее, не обращая внимания на вскрик. Теперь мы стояли на мокром уступе, и влажный гранит расстилался темно-серым покрывалом. Я прижал Лили спиной к своей груди, считая песчинки, что сыпались в моей голове. Красный диск солнца опускалась к реке величаво, неторопливо. Багровые лучи окрасили сначала самый краешек, словно тронули пальцами лучей, а потом полились по воде и граниту, оживляя мой Город Отражений. На закате его видно лучше всего, несколько песчинок времени этот город живее и реальнее настоящего. И на сером влажном граните солнце всходит, а не садится, в искаженном пространстве сейчас рассвет. Там высятся башни, окрашенные золотом, и двое стоят на парапете. Мы там другие. Красавицу с синими волосами обнимает чудовище с оскаленной пастью. Изломанное и злобное порождение бездны.

— Видишь? — я утыкаюсь носом в синие волосы, вдыхая запах дождя.

— Да.

Она таит дыхание, а я закрываю глаза, не желая смотреть. Лишь прижимаю к себе, чувствуя, как дрожит тонкое тело. И я обнимаю крепче, пытаясь ее согреть, отдать свое тепло до самого донышка.

— Хватит, — я отстраняюсь и спрыгиваю вниз, снимаю ее. — Я идиот, потому что ты совсем замерзла, синевласка. И Мрака пора кормить.

— Ты собираешься нести меня на руках через весь город? — она приподнимает бровь чуть насмешливо. Девочка быстро учится.

— А ты против?

— Нет.

* * *

Она тонкая. Очень тонкая и хрупкая. Кожа бледная, с выступающими косточками позвоночника и клеткой ребер, в которой птицей сидит сердце. На шее висит на веревочке круглая сфера — экран, которым она надеется от меня защититься. Маленькая нежная синевласка. Я раздеваю ее, заглядывая в глаза, опасаясь сделать больно. И она снова чувствует, прижимает мою ладонь к щеке и улыбается лукаво.

— Ты так осторожничаешь, словно я у тебя первая, — смеется она.

Я тихо вздыхаю.

— Первая. Несомненно, первая…

— Врун! — она покрывает мое лицо поцелуями, и я замираю под этой лаской. — Я не могу быть первой! Ты красивый… У тебя наверняка была сотня женщин!

— Была, — снова соглашаюсь я. Просто лишь бы она не прерывалась, не слишком соображая, что Лили говорит. И тут же получаю ощутимый тычок в ребро. Охаю больше от неожиданности, чем от боли.

— Ой, прости! Прости, пожалуйста! Я не хотела! Больно, да? Где? Где больно?

Я показываю пальцем, и она начинает целовать мой бок, задирая свитер. Я скрываю улыбку и поглядываю искоса.

— И вот здесь.

Губы порхают по животу.

— Еще тут немножко…

Синевласка поднимает голову.

— Можно подумать, я тебя просто избила! — возмущается она. Но глаза сияют желтыми звездами, и я снова вздыхаю, прижимая ее к себе.

— Давно хотел спросить… — пальцы путешествуют по ее спине, гладят, изучают. И ее руки изучают меня. Осторожно, ласково, почти трепетно. Мне нравится эта нежность, медленная, томительная ласка, путешествие навстречу друг другу.

— Что спросить? — а губы у нее пахнут кофе и шоколадом… Вкусно.

— А? — кажется, я забыл. Вспомнил. — Почему у тебя волосы синие?

Она какое-то время молчит, увлекшись изучением моего живота. Живот нервничает, сокращая мышцы, потому что изучает она губами, и это сильно… мешает думать.

— Потому что мне так нравится, — выдает она, отвлекшись на песчинку времени.

— Аргумент, — соглашаюсь я. — Мне тоже. Нравится.

И дальше мне тоже нравится все, что она делает, и все, что делаю я. Нам обоим очень нравится.

Потом Лили лежит на моей спине, пока я делаю вид, что уснул. Мы оба знаем, что я притворяюсь, но синевласка целует мне шею и легонько дует. У меня от этого мурашки и глупая шальная улыбка.

— Просыпайся уже, — она перестает целовать, и я открываю один глаз. — Ну просыпайся! Я есть хочу!

Я сразу испытываю чувство вины. Она и так худая, а тут еще я… все соки из нее выжал.

— Это я из тебя все соки выжала, — хмыкает Лили.

— Я что это вслух сказал?

— Ну да.

— Мрак.

— Мрак стянул котлеты. И сожрал почти все.

— Куда в него столько помещается?

— Худые все прожорливые…

Я усаживаю ее к себе на колени и кормлю с рук, слизывая капли соуса с ее губ, шеи, груди.

— Ты правда такой неловкий или нарочно на меня все роняешь?

— Я неловкий. А тебе по идее это должно нравиться. Это эротично.

— Это липко. А я есть хочу. Иначе я сдохну от голода. Понял?

— Понял. Ты какая-то неправильная.

— Да ну тебя…

Она решительно хватает с тарелки отбивную, игнорируя вилку, и впивается в мясо зубами. И мычит от удовольствия, прищурив медовые глаза.

— Совершенно неправильная, — заворожено бормочу я. — Где же ты раньше была, синевласка?

Она лишь машет рукой, окунает мясо в соус и облизывает, урча, как кошка. Мне хочется сжать ее крепче, но я терплю и просто смотрю на нее.

— Рот открой, — приказывает Лили и кладет мне в губы острое сочное мясо. — Теперь закрой и жуй.

Я подчиняюсь.

* * *

Осень

Кристина

Удивительно, но мечтая целый день о прохладной постели и мягкой подушке, приехав домой, Кристина поняла, что спать ей расхотелось. Она сбросила туфли на пороге, привычно обошла дом, остановилась на кухне. Есть не хотелось, хотя Клавдия приготовила чудесный ужин и даже заботливо укрыла фарфоровую супницу полотенцем, в надежде сохранить тепло.

Крис постояла, раздумывая, проверила, заперта ли дверь, и вытащила из-под кровати шкатулку. Пуговица. Осколок керамической кружки. Лоскут синей ткани. Ручное зеркальце без крышки.

Она подняла глаза на настенное зеркало. Темноволосая красавица чуть улыбнулась, приветствуя ее.

— Как так получилось, что от тебя осталось лишь это, Мари? — с горечью спросила у отражения Крис. — Как? Только вот эти бесполезные куски дерева и ткани… Куда делось все остальное?

«Воспоминания…»

— Воспоминания? Иллюзия. Что из моих воспоминаний — правда? Я не помню тебя настоящую, я помню лишь образ в моей голове, Мари! И все. Только образ… И не уверена, что он правдив.

«Зачем…»

— Зачем мне правда? Чтобы знать. Чтобы жить! Не могу жить, зная, что твой убийца на свободе, понимаешь? Он ведь не только тебя убил, он все разрушил… Нашу семью, нашу жизнь, все! Если бы ты осталась жива, все было бы по-другому, слышишь? Все, все! По-другому!

«Вина…»

— Я не ищу виноватых в своих бедах! — Кристина сложила свои сокровища обратно и тяжело вздохнула. Сейчас, сидя сгорбившись на полу возле кровати, она была похожа на старуху, а не на молодую девушку.

— Я знаю, что виновата сама. Это был мой выбор… но если бы ты была жива… Если бы только была жива!

«Перенос…»

— Откуда тебе знать про перенос ассоциаций! — рассердилась Крис. — Ты не изучала сознание. Ты вообще ничего не изучала, ты лишь влюбилась в безумца, который перерезал тебе горло!

«Выбор…»

— Я все знаю про выбор и ответственность! — заорала Крис. — Он связывал тебя и истязал, а потом убил! Это был твой выбор, Мари? Да?

«Покой…»

— Я не тревожу его, — Кристина устало опустила руки. — Я хочу знать.

Красавица в зеркале качнула головой и отвернулась.

— Так надо, — Крис приложила кусочек ткани к губам. — Но я не знаю, что делать дальше. Где искать? Но я найду, обязательно найду… Верь мне.

Красавица укоризненно качала головой и молчала.

Крис убрала шкатулку обратно под кровать и прошла в гостиную. Присела на подоконник. В доме родителей был широкий подоконник, деревянный, с трещиной посередине. На нем всегда лежало детское клетчатое одеялко. Крис залезала на него, и это был ее собственный мир, отгороженный от людей тяжелыми коричневыми шторами с синими цветами. Детство давно закончилось, а привычка прятаться на подоконнике от всего мира — осталась.

Сквозь ветви с чуть поредевшей листвой было видно гостиную соседа, и Крис против воли засмотрелась. Орин, в одних штанах, без рубашки, выгребал золу из камина.

— Великий сноб, оказывается, неплохо умеет работать руками, — пробормотала девушка, пытаясь рассмотреть мужскую спину. Спина была добротная и основательная, широкая, с плотными сильными мышцами, которые обозначались, когда Орин наклонялся.

Словно почувствовав ее взгляд, мужчина резко выпрямился и подошел к окну. Постоял, всматриваясь в темноту и чуть насмешливо улыбаясь. Крис сжалась, убеждая себя, что он ее не видит и просто рассматривает сад. Потому что у нее возникло неприятное ощущение, что Орин прекрасно знает о ее подглядывании.

Мужчина задернул шторы, а Кристина выдохнула.

— Проклятье, — прошептала она. — Проклятый город, проклятые дознаватели и этот самый проклятый… со своей спиной!

Ее спина, кстати, тоже затекла от неудобной позы. Но когда Крис уже решила слезть с подоконника, дверь соседского дома приоткрылась, выпуская мужчину в куртке и накинутом на голову капюшоне. Он быстро пересек дорожку сада и беззвучно растворился за оградой.

— Все интереснее и интереснее, — Кристина почесала нос. — А вы любитель ночных прогулок, как я погляжу, господин Дартер. И куда же вы ходите?

Она задумалась. Самый простой ответ — к любовнице. Но странно, что к пассии мужчина отправляется пешком. Хотя, возможно, она просто живет по соседству и обременена ревнивым мужем. Вот и приходится наслаждаться любовью ночью, тайком и в саду, пока благоверный спит.

Кристина фыркнула, представив себе надменного лорда, крадущегося в чужой сад, чтобы ублажить неверную женушку. И капли дождя, падающие на любовников сверху и портящие все удовольствие.

— Бред какой-то, — улыбнулась Крис и зевнула.

На сегодня хватит, спать.

* * *

Лето

Кай

Я никогда не хотел делиться с другими своими мыслями или своим Городом. Тем, в котором были ажурные кружева оград и рисунок теней на брусчатке, желтая лента фонарей, опоясывающая реку, и сами фонари — цветы из железа и стекла. Тот, где сияли отражения золотых башен на черном граните, и туман укрывал подножия зданий. Мне было хорошо в моем городе одному, в него я сбегал, устав от людей, их мелких чувств, потребностей и желаний…

Странно, что мне захотелось показать этот Город синевласке.

Мне казалось, что она его сможет увидеть.

Правда, для начала попытался затащить ее в салон, чтобы купить ей хоть какую-то одежду. Но когда Лили увидела шикарную вывеску, то просто дала деру, так что я только рот открыл от изумления, вместе с вышколенным прислужником, что стоял у дверей. А потом пытался отыскать беглянку в пересечении городских улиц.

Нашел, конечно. Синевласка сидела в заброшенном сквере, на низкой скамеечке, натянув свой капюшон и спрятав руки в карманы. Я присел на корточки, пытаясь не улыбаться.

— Я туда не пойду! — буркнула она, не поднимая головы. Посопела носом и добавила тихо: — Там надо мной смеяться будут.

— Вряд ли там кто-то осмелился бы на подобное, — улыбнулся я.

— Не пойду! — заупрямилась она. — Не заставляй меня, Кай!

— Даже не думал, — я осторожно вытащил ее ладошки, прижал к губам. — Опять холодные. Лето же, а ты все мерзнешь.

— Так холодно, — она посмотрела искоса и чуть улыбнулась, убедившись, что я не потащу ее в салон. — Знаешь, какое лето на юге? Я там была один раз, маленькой. Там море. А ты был на море?

— Был. Но я не люблю жару. И море.

— Как можно не любить море? — изумилась синевласка. — Его все любят. Но ты ведь особенный, да? Не любопытный и море не любишь. Зато у тебя есть город… в отражении. Да?

— Да, — я поцеловал ее пальцы.

На ее бледных щеках появился легкий румянец, а в кошачьих глазах зажегся огонек удовольствия.

— Знаешь, — неуверенно начала она. — Если ты хочешь… если тебе это нужно… я пойду в тот салон! Я хочу стать красивой… Для тебя. Только если они рассмеются, могу дать кому-нибудь в глаз, вот так!

— Бедняги, они не знают, что такое валькирия в гневе! — Лили возмущенно фыркнула, но тоже рассмеялась. — А ты и так красивая, цветочек. Мне просто казалось, что юной девушке нужно чуть больше одежды, чем одни штаны и чужая куртка.

— Хорошо, — с тяжелым вздохом, словно ей предстояло десятилетие каторги, согласилась Лили. — Но ты не оставишь меня там одну?

— Я буду держать тебя за руку даже в примерочной, — серьезно пообещал я. И задумался. — Хм… Идея мне уже нравится…

Она поняла, что за идея пришла мне в голову, и залилась румянцем.

— Ты… ты! Ненормальный!

— Еще какой, синевласка.

* * *

Накупил ей целый ворох вещей, и девочка теперь ходит по дому, качая головой и поглядывая на меня с подозрением. А потом влезла в мою рубашку.

— Не хочешь надевать новое? — я пытался сделать бутерброд, посмотрел на синевласку через плечо. Из-под белой рубашки выглядывали босые длинные ноги, и я поманил ее пальцем. — Впрочем, так мне тоже нравится. Очень. Иди сюда.

— Ты собирался есть… — пискнула она.

— Точно. Вот тебя и съем.

— Кай!

Лили вскрикнула и бросилась убегать. Ловить ее доставляло мне истинное удовольствие, я пил ее эмоции: возбуждение, легкий страх и предвкушение. Азарт. Такой бодрящий коктейль. Я ловил и целовал тонкие бледные пальцы, нежную кожу у локтя, потом ключицы. Распахивал белый батист рубашки и трогал языком впадинки между ребер, ямку пупка и впалый живот, острые навершия сосков. Медленно втягивал один в рот, ощущая, как синевласка начинает дрожать, ловил отголоски ее желания и хмелел от него.

Иногда мы даже доходили до постели, но чаще — нет. Мне нравились ее руки на моем теле, нежные и изучающие, ласковые и такие трепетные. Такая неумелая и неопытная. Искренняя. Ее эмоции, словно чистая вода, незамутненная отбросами и сточными водами. Меня это изумляло.

И еще мне эгоистично нравилось ее тело. Длинные тонкие ноги, нежные бедра, нереально узкая талия и острая грудь. И губы. И светлые волосы внизу живота, почему-то Лили сильно смущалась, когда я целовал ее там. Глупая. У нее такая нежная кожа, что каждый раз я отмечаю ее синяками и красными отметинами. Злюсь потом, пытаюсь нанести на ее тело лечебную мазь, а синевласка улыбается. Первый раз, когда она лежала, утомленная, рассмотрел на ее спине несколько длинных шрамов — белых рубцов, выпуклых на ощупь. Лили испугалась, когда увидела мое лицо.

— Кай, не смотри так… — она попыталась вывернуться из моих рук, оглядываясь через плечо. Я не позволил, прижал ее к кровати.

— Кто тебя бил?

— Я не хочу об этом… Кай! Это в прошлом! Тебе… неприятно смотреть на меня… такую? — она закусила губу. Я убрал руку, позволяя синевласке перевернуться на бок. Она свернулась, подтянув коленки к груди. — Тебе противно да?

— Нет, — я подышал, пытаясь успокоиться. Улыбнулся, прижал Лили к себе, придавил ногой. — Спи. Спи, синевласка… Ты сейчас уснешь, а я тихо посмотрю твои сны…

Ее дыхание стало глубже, и я закрыл глаза, прижав пальцы к белым рубцам на спине девушки. Ее сознание такое открытое, что даже страшно, мысли, незамутненные злобой, жадностью или ложью, простые и понятные. В ее голове было слишком много меня, и я хотел смотреть, не отрываясь, рассматривать чувства, словно цветные стеклышки в калейдоскопе, но не стал. Быстро нашел нужное воспоминание. Ее шрамы хранили память о том, кто нанес их. Наше тело всегда это помнит: боль удара. Помнит и хранит долгие годы, не только на коже. Кожа может зарасти, обновиться и спрятать следы былого, но удар останется внутри, в сознании. Зависнет пыльной паутиной страха, свернется змеей ожидания новой боли, упадет иглой, почти незаметной, но больно жалящей каждый раз, когда вы о ней почти забудете.

Не от того ли мне так нравится боль? Ведь это верный шанс остаться в чужом сознании навечно…

И шрамы синевласки тоже помнили и рассказали мне о том, кто их нанес.

Я нежно прикрыл ее покрывалом, зная, что после влияния девушка проспит до утра, и неторопливо оделся. Спешить некуда, у меня вся ночь впереди.

А убивать легко.