Глава 7
…Тонкое тело скользнуло в приоткрытую дверь, и Милинда залезла ко мне под одеяло, завозилась, сворачиваясь.
— Мили, если тебя у меня застанут, отец будет ругаться, — сонно пробормотал я, не открывая глаз. Но все же повернулся, прижимая к себе дрожащее девичье тело.
— Я не могу без тебя уснуть, — прошептала она.
— Мили, тебе скоро пятнадцать, а ты ведешь себя, как ребенок, — я зевнул ей в макушку.
— Мне с тобой лучше спится, — ее голос тоже стал сонным, она снова поерзала. — А утром сбегу к себе, только разбуди меня, хорошо?
— Спи уже, — буркнул я. — Мне вставать рано… И если будешь крутиться, я тебя на пол сброшу.
— Кай, не забрасывай на меня ноги! — шепотом возмутилась она.
— Моя кровать, что хочу, то и делаю, — отрезал я. — Все. Спи.
Мили помолчала.
— Кай.
Тишина.
— Кай, слышишь? Прекрати притворяться, ты не мог так быстро уснуть!
— Мили, я тебя сейчас выгоню.
— Кай, как думаешь, что мне надеть на праздник? Платье с розами, или то, голубое?
— Понятия не имею.
— Ну, скажи, тебе что, трудно? Тебе какое больше нравится?
— Голубое.
— Ну вот, видишь, — Милинда перевернулась, уткнулась носом мне шею. — А как ты считаешь…
— Милинда, я сплю.
— Кай, а где…
Я столкнул Мили на пол, перевернулся на другой бок и захрапел. И тут же получил удар подушкой по голове.
— Ах ты зараза! — Мили хихикала, сидя на кровати, в свете луны ее белая ночная сорочка светилась, словно призрачная, очерчивая контуры тела.
Я перевернулся на живот и обнял подушку.
— Кай, ну не спи!
Сделал вид, что не слышу, и даже не повернулся, когда Мили снова залезла под одеяло и закинула на меня руку и ногу.
— Ну и ладно… — пробурчала она. — Соня…
* * *
Лето
Кай
Утро как всегда серое, мутное, в клочьях тумана, цепляющегося за растения, и с мокрой травой. Рассвет только-только окрасил мир бежевым цветом, стирая ночную черно-желтую палитру мрака и фонарей. Но в мягком свете зари и белесости тумана все казалось смазанным, приглушенным.
Тихим.
Вышел в сад, постоял босыми ногами на сырой земле, ежась от холода. Вздохнул и начал разминку, успокаивая дыхание и контролируя движения. Наклон, поворот, вдох — выдох. Выпад, бросок, вдох — выдох. Удар, разворот, вдох — выдох… Мышцы напряжены и растянуты до предела, до ноющей сладкой боли. Кости почти трещат от нагрузки и неестественных, вывернутых поз и собственного веса. Сознание очищается и дурные сны покидают голову.
Черви грызут. Но не сильно. Пока не сильно.
Наклон, поворот, вдох — выдох.
— А что вы делаете? На танец похоже.
С трудом сдержался от желания свернуть кое-кому шею. Вышел из позы, встряхнул руки, ставшие легкими, и только после этого повернулся. Девчонка попятилась, увидев мое лицо — наверное, оно было не слишком приветливым.
— Первое правило — не лезть, когда тебя не просят, — негромко сказал я, делая к ней шаг. Она посмотрела на лезвия, зажатые в моих руках, и снова попятилась. Синие волосы казались слишком яркими и цветными в этом туманом бежевом мире.
— Второе правило — не лезть, когда я тренируюсь.
Шаг.
— Третье правило — сделать так, чтобы я вообще тебя не видел.
Шаг.
— Четвертое…
— Хватит! — она зажмурилась, сжав кулачки, и тут же распахнула глаза, повторила яростно: — Хватит! Я уже поняла! Простите!
Шаг.
— Четвертое правило — никогда меня не перебивать.
Она споткнулась о порог и свалилась. Резко перевернулась, скатилась и быстро распрямилась, словно пружина. Снова сжала кулаки, чуть выставив вперед ногу, чтобы удержать равновесие во время удара. И кулаки держит правильно, по-мужски, не как девчонка. Явно приходилось защищаться. Причем недавно: костяшки сбиты. И смотрела так грозно, и впрямь — валькирия… если бы не кашель, который вдруг согнул девчонку, и она мигом растеряла весь свой боевой вид.
Я отступил, мрачно ожидая, когда она откашляется.
— Одевайся и иди в дом, покажу, где что лежит. Я скоро уйду.
— Вы не боитесь, что я вас обворую и сбегу? — хрипло протянула она за спиной.
— А ты обворуешь? — бросил через плечо.
Она помялась.
— Нет. Но кто ж на слово верит? Доказательства же нужны. Бумажки всякие… А у меня нету, — она произнесла это с вызовом, словно ожидая, что я тотчас потребую эти самые бумажки. Которых нету.
— Я тебе верю, — хмыкнул я и пошел к дому. Она догнала, пристроилась сзади — на узкой дорожке сада по-другому никак. Всей кожей чувствовал ее взгляд, прожигающий мою голую спину и узоры на ней. Но от вопросов синевласка удержалась, молодец.
И уже в доме все-таки спросила, рассматривая серебряную цаплю.
— Как же вы мне верите… Вы же меня совсем не знаете… Нельзя же так…
— Я знаю о тебе достаточно, Лилия.
Она фыркнула насмешливо и закатила глаза, показывая, что она думает о моей самоуверенности. Я не люблю демонстраций, слишком театрально и пафосно на мой взгляд. Но иногда они необходимы. Тронул пальцами ее кожу на шее, там, где бьется пульс.
— Сирота. Родом из летнего протектората, связь с ним… Приют для беспризорников. Убегала… Шесть раз. Ловили. Выпустили год назад. Побираешься… После смерти родителей? Да… Пожар. Одна осталась…
Она отпрыгнула, прижалась спиной к стене, дрожа так, словно увидела призрака. В медовых глазах плескался откровенный ужас.
— Вы… вы…
— Дознаватель, — любезно подсказал я. — Эмпат. Ты ведь знаешь, что означает это слово?
— О, богиня жизни и спасительница душ, защити и помилуй, — торопливо пробормотала девчонка, скрещивая пальцы. — Вы читаете мои мысли?
— Я улавливаю эфир твоих образов. Чувствую эманации. Настроение. Если захочу, то смогу увидеть все, чем ты занималась в ближайшие десять лет, ведь ты понятия не имеешь, что такое экранирование или сферозащита. Так что да, я уверен, ты не станешь у меня воровать.
Пошел в душ, бросив быстрый взгляд на хронометр.
— И если решишь уйти, захлопни дверь. Я не расстроюсь.
* * *
В доме горел свет, и я постоял, раздумывая, не ошибся ли адресом. Конечно, не ошибся, просто снова забыл о девчонке. Все-таки, наши воспоминания живут своей собственной жизнью. Когда хочешь что-то забыть, хочешь до отчаяния, до темноты, до червей, грызущих голову, это оживает снова и снова, врывается в твою реальность, заменяя собой повседневность. А сама реальность стирается, исчезает и становится несущественной.
Вот и я снова забыл о реальности.
И о девчонке с синими волосами.
Постоял и пошел вдоль ограды, обходя дом, в окнах которого гостеприимно горел свет. И даже пахло по-другому, чем-то живым. Не уверен, что мне это нравится. Торец дома упирается в стену соседского сада и увит виноградом. Я подтянулся, схватился рукой между двумя шипами, укрытыми тьмой, поставил ногу в углубление, невидимое для непосвященных. Перемахнул через ограду и спрыгнул в глубине сада. Прошел под низко нависшими ветвями деревьев и встал у окна, рассматривая дивную картину.
«Валькирия» в тех же штанах, закатанных до худых острых коленок, той же зеленой кофте, открывающей живот, стоит у камина, выгребая золу и громко напевая какую-то песенку без смысла и рифмы. Мой дом, привыкший к тишине и покою, морщится от недоумения и презрительного осуждения, косится циферблатами хронометров и возмущенно трясет занавесками, требуя удалить источник шума.
В целом я с ним согласен.
Приоткрыл дверь террасы, тихо прошел сквозь спальню и встал за спиной Лили, рассматривая позвонки ее хребта, выпирающие, когда она наклонялась.
— … Твои руки, твои губы, снова-снова… — напевала девчонка, старательно орудуя в черном нутре камина. Слухом и голосом природа ее явно не наделила, зато упорством — вполне. — Губы-губы… Руки…
Она чихнула, не успев убрать голову, и черная сажа облаком взметнулась в камине.
— Дрянь ты, — обижено сообщила золе Лили и села на пол. Повернула голову. Ойкнула, увидев меня.
К вспотевшим волосам и лицу прилипла сажа, короткие волосы снова торчали иглами, делая девчонку похожей на дьяволенка.
— Мыли-мыли трубочиста, чисто-чисто… — пробормотал я.
— Чего? — не поняла она.
— Ничего.
Я пошел на кухню, надеясь, что она тихо уберется, пока я отвернулся. Но, кажется, я переоценил понятливость «валькирии».
— А я не слышала, как вы вошли, — она уселась на стул возле стола. — Хотя я всегда все слышу. У меня слух, как у кошки! И бегаю я быстро. Всегда успевала услышать и убежать. А вас вот не услышала. Вы через террасу вошли?
Удивительная логика. Непостижимая.
— А я все убрала! А камин вот не успела… Золу можно под розы закопать, это удобрение, я знаю. Полезно цветочкам. И сами розы надо обрезать, только нужен крепкий нож, а я…
— Не надо, — оборвал я.
— Чего?
— Что. Сад не трогай. Ничего не обрезай. Убрала — хорошо. Свободна, — я выдавил это, не поворачиваясь и не желая видеть испачканное сажей лицо и синие волосы.
Лили помолчала. И так же молча соскользнула со стула и зашуршала в коридоре, видимо, натягивала свою куртку. Я вздохнул с облегчением, желая, чтобы она скорее убралась. Дверь тихо хлопнула, а я закрыл глаза. Подышал, успокаиваясь. Старый дом тоже вздохнул, погружаясь в привычную тишину и покой.
Я распахнул дверцу холодильного шкафа, в поисках льда для виски. И остановился, рассматривая содержимое полок. Все на свои местах, нетронуто. Зрительная память у меня идеальная, да и с логикой все в порядке. Только молока в бутылке стало меньше, но сдается мне, кормила она не себя, а Мрака. Глянул на стеклянную дверцу навесного шкафа, внутри которого стояло блюдо с печеньем. На стекле отпечаток девичьей ладошки, но готов поклясться, что все печенья на месте.
Со злостью хлопнул дверцей, так что она жалобно звякнула, и пошел в сад, туда, где стоял домик прислуги. В дверь постучал и отошел, облокотился о деревянный столбик, поддерживающий навес над порогом.
Девчонка вышла бочком, так же, как ее проклятый кот.
— Что-то не так? — испугалась она. — Я золу не убрала, потому что вы же сказали… А я подумала, надо уйти… я уберу сейчас, если вы думаете, что я бросила, а я не бросила, я потому что…
— Почему ты не поела? — смотрю в сад, не желая поворачиваться. Девчонка меня раздражает, и это… раздражает!
— Так вы же не сказали…
— Мрак тебя забери! — я все-таки обернулся, почти с ненавистью глянул в ее испуганное лицо. Лили попятилась и инстинктивно сжала кулаки. Глубоко вздохнул, приходя в себя. — Идем.
Она послушно потрусила следом, даже не взяв куртку. В доме я кивнул на дверь кухни.
— Ты сейчас достанешь и разогреешь все, что хочешь, или все, что найдешь в холодильном шкафу. Поняла? И будешь есть каждый день, не спрашивая у меня разрешения. Если там есть еда, значит, ее можно есть. Ясно тебе?
Она кивнула так же испуганно. Я отвернулся и ушел в душ, на ходу раздеваясь. Ледяные струи чередуются с горячими, успокаивая сознание и усмиряя злость. Вышел почти спокойным, сел на стул напротив Лили. Она умылась, личико чистое, даже волосы приглажены и пушатся синими кончиками. На столе расставлены блюда с едой — похоже, сюда переместилось все содержимое холодильного шкафа. Две тарелки: для меня и для нее. И на каждой вилка и одна салфетка.
Изысканный легкий ужин в респектабельном доме достопочтимого и благородного господина и его милого семейства. Не хватает розочки в хрустальной узкой вазе.
— Я не голоден, — бросил холодно и плеснул в стакан виски. — Ешь.
Приказывать дважды не пришлось, хотя и вспыхнула обиженно, но ложкой заработала споро, все так же закрывая еду локтями. Вытерла рот ладонью, смутилась и промокнула салфеткой. Чинно так. Покосилась на блюдо с печеньем. Я забрал стакан и ушел в гостиную, сел на ковер напротив черного нутра камина. Кот вылез из какого-то своего укрытия, уселся рядом в ожидании вечернего представления.
Тощая фигура метнулась передо мной и торопливо принялась убирать золу.
— Иди ешь, — грубо сказал я. — И Мрака покорми. Мясом.
Лили постояла, раздумывая, но ушла. Я закатал рукава, почистил камин, аккуратно вымыл пол рядом. Принес дрова из пристройки за домом, сложил горкой и зажег. Чудовища вылезли из-за древесных поленьев, запрыгали красноглазыми угольками. Пока маленькие, даже забавные, но когда огонь разгорится, они вырастут и оскалятся уже по-настоящему, начнут выть в каминной трубе и биться в стеклянную заслонку, пытаясь выбраться.
На кухне тихонько журчала вода и звенела посуда. Потом все стихло, и на досках пола застыли голые девичьи ноги.
— Я там убрала… — неуверенно потопталась Лили. Повздыхала, поняв, что я не отвечаю, и пошла к двери.
— Я деньги оставлю, — негромко сказал я, не отводя взгляда от хохочущей в камине морды. — Купишь завтра продукты. И какую-нибудь одежду себе. Еще мыло и шампуни, какие захочешь, но мои больше не бери.
Босые ноги снова приблизились, я видел их краешком глаза.
— Спасибо… но… я не понимаю!
Все-таки пришлось повернуть голову. Она стояла, сжав ладони и закусив губу. Теперь понятно, почему они у нее такие обкусанные.
— Не понимаю, чего вы от меня хотите! Зачем взяли в дом, кормите, одежду… вот. Деньги там… Что вам от меня нужно?
На бледном лице написано такое отчаяние, что стало смешно. Я и рассмеялся. Действительно, что?
— Можешь считать последним отголоском давно подохшей совести, — хмыкнул я.
— Чего? Я не понимаю… вы непонятный.
Я снова рассмеялся. Забавная девочка с синими волосами.
— Мне ничего от тебя не надо, Лили. Совсем. И если завтра ты исчезнешь вместе с котом, я вряд ли это замечу.
— Вы врете, — тихо, но убежденно выдохнула она. И опустилась коленками на доски пола, словно не решаясь сесть на ковер. — Вы все врете, что не заметите и что вам все равно! Я чувствую. Я не как вы, этот… эмпант, но я чувствую!
— Ну да, хваленая чуйка валькирии, — пробормотал я, отпивая виски. — Наслышан.
— Вы издеваетесь… — она снова закусила губу. — Я не глупая. Хоть и не понимаю иногда ваших слов, но я не глупая!
Я не ответил, позволяя ей самой разбираться с собственным самомнением. Ни тешить его, ни принижать я не собирался. Худые коленки подползли ближе.
— А это больно… пить янтарь? — шепотом спросила она. — Я слышала, что больно. И что таких, как вы, нельзя убить. Вы бессмертный, да? А зачем вы с моста прыгали?
Чудовище в камине хохотало, рассыпаясь красными искрами и ударяя пятью огненными хвостами. Оно было грациозное и гибкое, выгибалось на обугленном дереве, меняя свои обличья, но оставаясь каждый раз собой. Чудовища тоже бывают красивыми. Мне ли не знать.
— А вы сейчас слышите, что я думаю? — коленки еще ближе, уже на границе с ковром. Слишком близко.
— Да. Ты думаешь, как подобраться ко мне поближе, залезть сверху и хорошенько потрахаться.
— Да я ничего такого не думала! — Лили вскочила и отпрыгнула на добрых полметра, метнулась к двери. Я улыбнулся. Зря, потому что она остановилась и с подозрением уставилась мне в лицо. — Вы обманываете! Врете! Опять! Зачем? Вы… чтобы я испугалась и ушла, да? Не хотите разговаривать? Ну и ладно. Можно было просто сказать!
Девчонка гневно расправила плечи и выскочила из комнаты, что-то сказав коту. Дверь за ней закрылась.
— Неглупая. Да.
Чудовище в камине задумчиво кивнуло.
* * *
… — Мили, ну куда ты меня тащишь? И развяжи мне глаза!
— Это будет сюрприз. Кай, не ной, тебе понравится.
— Мне уже не нравится! Ты знаешь, что я не люблю сюрпризы!
— Зануда, — Милинда хохочет, продолжая крепко держать меня за руку и вести за собой. Тугая плотная повязка закрывает половину лица, и я не вижу ничего совершенно, мой мир сузился до теплой сухой ладони Милли, ее легкого дыхания и уверенных шагов. И все же я ощущаю, что становится темнее и улавливаю запах навоза и сена.
— Конюшня? — догадываюсь я.
— Тсс, какой ты нетерпеливый, — я поднимаю руку, чтобы снять повязку, и получаю удар по ладони. Сильный, и нанесен он явно не рукой. Хлыстом.
— Точно, конюшня, — хмыкаю я.
— Кай, не трогай повязку! — приказывает Мили и снова шлепает меня по ладони. На миг прижимается ко мне и шепчет в губы — А то я тебя отхлещу по-настоящему…
И тут же смеется, отстраняется, а я замираю, сжимая ладони, и почти хочу дотронуться до лица. Настороженно вслушиваюсь в ее шаги, которые то приближаются, то удаляются, тихое шуршание, а потом… легкий поцелуй в щеку, и повязка исчезает.
— С днем рождения, Кай.
— Мне исполнилось шестнадцать неделю назад, — ворчу я, отчаянно моргая и пытаясь привыкнуть к полумраку, который после темноты кажется слишком ярким.
— Неделю назад я была в академии, — улыбается Мили, — но ты ведь не думал, что я не поздравлю тебя?
— Вот это да, — мои глаза, наконец, все увидели.
Лошадь была черная и блестящая, словно елочная игрушка. Настолько красивая, что казалась ненастоящей, глянцевой, выточенной из черного дерева и вскрытой лаком. Чистокровная пустынная кобылица.
— Нравится? — Мили возникла за спиной, пока я пялился на это чудо, стоящее в деннике.
— Откуда она?
— Господин Верон привез ночью.
Я смотрю на покрасневшую Милинду, а потом хватаю ее и начинаю кружить по тесному пространству конюшни.
— Кай, прекрати! Ненормальный! — она хохочет и отбивается, но не настолько решительно, чтобы я поверил. А потом смотрит проказливо, и синие глаза лучатся озорством.
— Прокатимся?
— Нам влетит, — я счастливо улыбаюсь, а Мили уже хватает сбрую.
— Конечно, влетит, — соглашается она. — Так что надо насладиться как следует!
Словно два заговорщика, мы запрягаем вороную красавицу, которая лишь снисходительно косится на нас. Стараясь не хихикать и не шуметь, мы тихо выводим лошадь из денника и направляемся к полям. И уже за оградой я залезаю в седло и помогаю забраться Милинде, усаживаю ее перед собой.
— Ах, я почти принцесса из старой сказки! — шепчет Мили.
— Ты все еще читаешь их? — я насмешничаю, но улыбаюсь, глубоко втягивая воздух цветущей сирени. Здесь ее много, целые сады крупной, развесистой, всех цветов и оттенков, от бело-розовой, до чернильно-черной. И от густого, сладкого аромата, от бархата ночи и трелей сверчков кружится голова, и внутри все замирает в предвкушении счастья. Я дергаю поводья, пуская лошадь рысью. Надо отъехать подальше от поместья, молясь, чтобы конюший не наведался в свою вотчину, а после, на кромке пахнувшего землей и молодой травой поля, можно уже и в галоп.
— Это очень поучительные старые сказки, — Мили откидывается спиной мне на грудь. — И зачем мне их читать, я давно все знаю наизусть. Знаешь, какая моя любимая?
— Ой, конечно знаю, — я оглядываюсь, желая убедиться, что конюх не несется за нами с дробовиком наперевес. — Про мальчика с замерзшим сердцем. Ты мне ее сто раз рассказывала.
— А вот и не угадал! У меня другая любимая!
— Ну вот, а я-то надеялся…
Милинда расхохоталась так, что взлетела с ветки какая-та пичуга, и я торопливо закрыл девушке рот ладонью.
— Сдурела так орать? Тише.
— Мы уже далеко. Ну же, Кай! Я хочу скачки и дикости! Ну давай же! Ты ведь тоже этого хочешь…
Хочу. Я очень этого хочу.
Я дергаю поводья, ударяю по бокам лошади, и она срывается, словно черная фурия, грациозная, сильная, неуловимая, как сама ночь. Мы несемся между полем и озером, сливаясь с темнотой, ощущая себя частью этого мрака, этого волшебного мира, освещенного полной луной, нереально большой на всходе. Милинда уже не смеется, она молчит, но я слышу ее дыхание даже сквозь хрип лошади и трели птиц. Уже завтра мы снова разъедемся по академиям, но сейчас есть только эта песчинка времени, словно зависшая в стеклянной колбе песочных часов, не падая. И мне даже страшно дышать, чтобы не нарушить невесомое равновесие этой замершей по чьей-то прихоти крупинки песка. Или может, мне просто хочется поверить в чудо.
— Быстрее! — Мили не говорит, выдыхает, но я чувствую, и мы ускоряемся, ускоряемся, ускоряемся, и, кажется, еще миг — полетим…
И мы летим. Кубарем в овраг, перед которым резко затормозила вороная кобыла. Я не сразу понял, что произошло, лишь осознал себя лежащим на толстом слое прошлогодней листвы и мха. Лошадь фыркала уже где-то в отдалении, весьма непрозрачно объясняя, что она думает о таких наездниках. Я приподнялся, не понимая, как, свалившись с кобылы, все еще жив и даже, кажется, здоров.
— Милинда! Проклятье!
Я бросаюсь к ней, лихорадочно ощупываю тонкое девичье тело. В этом овраге гораздо темней, чем наверху, словно в самой бездне!
— Мили, скажи хоть что-нибудь! — я уже ору, прижимаю к ее горлу губы, не слыша за собственным током крови, долбящей в виски, совершенно ничего.
— Милинда! — я склоняюсь к ее лицу, пытаясь уловить дыхание, касаясь губами губ.
— Ты меня решил добить? — девушка отталкивает меня, и я, выдохнув, падаю рядом.
— Вот и покатались…
— Ага. Если эта проклятая кобыла сбежит, нас убьют. Много раз и с особой жестокостью.
— Мили, ты ничего не повредила? — глаза уже привыкли к темноте, и теперь я вижу растрепанную девушку, сидящую на листьях. Она хмыкает. Еще раз. А потом начинает хохотать, как помешанная.
— Кай… — Мили почти стонет, не силах остановиться. — Это просто… невероятно… совершенно… Один случай на миллион… С лошади… Вдвоем… ночью… и — ничего!!!
Я смотрю на нее, осознаю, и тоже начинаю смеяться, уже хватаясь за живот, но не в силах остановиться. Действительно ведь, один случай на миллион.
— Мы с тобой счастливчики… Ой, я не могу…
Она подползает ближе, утыкается лицом мне в плечо, пытаясь сдержать приступ безумного смеха. Смотрим друг на друга… и новый взрыв хохота.
— Кай…
— Мили!!!
— Кай!
Ее лицо так близко, и я прижимаюсь к ее губам. Просто прижимаюсь, потому что это часть смеха, часть этой ночи, часть волшебства. Губы Мили открываются, впуская меня, податливый язык встречается с моим, трогает… Песчинка времени качается в узком горлышке песочных часов, не падая.
— Ты с ума сошел? — она отпихивает меня и вскакивает на ноги. И начинает быстро карабкаться верх по склону. А я все так же сижу на земле, глядя на ее силуэт, освещенный луной.
— Ты там до утра сидеть собираешься? — в голосе Милинды появилась какая-то новая нотка, но я пока не могу разобрать какая. — Пора возвращаться, Кай.
Песчинка все-таки упала на дно, к тысяче своих сестер, безликих и беспощадных.
Возвращаемся мы молча, словно выплеснули в том овраге все слова.
— И какая же твоя любимая сказка? — уже возле конюшен вспоминаю я. Спрашиваю, не глядя и без интереса, просто чтобы разрушить неловкость.
— Красавица и чудовище, — Милинда бросает это резко и уходит. А я до утра ловлю в полях проклятую черную кобылу…
* * *
Осень
Кристина
Вечером она решила хоть немного подрезать кусты, разросшиеся так, что по дорожке нельзя было пройти, не зацепившись. Благо, в начале осени световой день еще длинный, и до темноты Крис надеялась управиться. Она нашла в кладовке садовый нож, надела старые джинсы и майку, завязала волосы в хвост и вышла из дома. И уже через десять песчинок поняла, что нож безнадежно тупой, а ветви кустарников поразительно живучи.
Она поднялась, отряхнула коленки.
— Что ж, а вот и повод, — пробормотала Крис и решительно направилась к выходу. Прошла вдоль забора и нажала кнопку на двери соседа. Где-то в глубине дома звякнул колокольчик.
Орин вышел и посмотрел на девушку без улыбки.
— Добрый вечер, — Кристина постаралась выглядеть приветливо, хотя сосед вызывал внутри чувство схожее с тем, что возникает от скрипа ржавого колеса. — Простите, господин Дартер, у вас не найдутся садовые ножницы? Я пытаюсь привести дорожку в порядок, но мой нож совершенно ржавый…
Он смотрел на нее, не мигая, в серых глазах ни намека на доброжелательность.
— Мне кажется, вам лучше нанять садовника, госпожа Дирхойт, — бросил он.
— А мне кажется, что вы мне грубите! — она не сдержалась, вся ее напускная приветливость слетела в мгновение ока. Орин едва заметно усмехнулся. Похоже, он понимал, насколько раздражает девушку, и получал от этого удовольствие. Он медленно осмотрел ее с ног до головы, и Крис почувствовала, что покраснела. И разозлилась еще больше.
Она развернулась и, не прощаясь, пошла к своей двери.
— Я принесу вам ножницы, — донесся сзади насмешливый голос.
— Знаете, я, пожалуй, последую вашему совету, — бросила девушка через плечо, — и найму садовника! Благодарю!
— Не стоит.
Она толкнула свою дверь, так и не обернувшись. Раздумывая над позой своего соседа. Он стоял, загораживая вход так, что ей не было видно ничего за его спиной. И дверь приоткрыл лишь слегка, не позволяя соседке заглянуть в свой сад.
Кристина размышляла над этим и вечером, сидя на подоконнике темной гостиной. Сад погрузился во тьму, и окно соседа было плотно зашторено, но сквозь ткань проникали желтые лучики, говоря, что хозяин дома. И от того Крис чуть не свалилась с окна, когда увидела темную мужскую фигуру, быстро пересекшую дорожку сада и растворившуюся во мраке улицы.
— И куда же вы направились ночью, господин дознаватель, — чуть слышно прошептала Кристина, не сводя глаз с безмолвного сада.
* * *
С Хантером они не виделись после того ужина у нее дома, и Крис это радовало. Она производила опись по следу, а сама размышляла, что делать дальше. Шелд пил кофе, просматривая кристаллы и делая какие-то пометки.
— Не нашли убийцу Хрюса? — спросила Крис, поднимая голову.
— Понятия не имею, — чуть рассеянно отозвался куратор. — Мы свою работу выполнили.
— И что, не интересно, кто и за что его убил? — спросила девушка. Шелд поднял голову, и Кристина в очередной раз удивилась, какого насыщенного зеленого цвета у него глаза. Она отвела взгляд, смутившись, что так пристально рассматривает мужское лицо.
— Нет, не интересно, — равнодушно произнес он.
— Совсем? Даже в прошлом не возникало желания узнать, пригодился ли след, нашли ли виновных? Вы ведь уже давно в хранилище? Лет… десять?
Он откинулся в кресле.
— Даже больше. И нет, меня это не волновало и тогда.
— А других это волнует? — Кристина улыбнулась. — Просто любопытно, прости.
— Я не знаю, — его губы тоже изогнулись в легкой улыбке. — Никогда не спрашивал.
— Мне казалось, вы общаетесь, — Крис передвинула на столе слайды. — С Хантером. С господином Дартером. Вы, кажется, ровесники? Заканчивали один университет?
Она болтала, делала пометки в тетради, и всей кожей ощущала взгляд куратора. И от этого внимательного взгляда ей было не по себе.
«Не сходи с ума, Крис! — мысленно отдернула себя девушка. — Он просто смотрит! И все».
— Нет, мы не учились вместе, — Шелд поднялся, отошел к окну, потер рукой затекшую шею. — И познакомились уже в хранилище. Тебя кто-то из них беспокоит, Крис?
Девушка насторожилась. Куратор смотрел в окно, на парковые дорожки, и лица она не видела. «Вы все меня беспокоите, — хмуро подумала она. — Все трое».
— Я слышал, ты сняла дом рядом с Орином?
— Да.
— Хороший район, — задумчиво протянул Шелд. — Тихий.
— Ты тоже там живешь? — невинно поинтересовалась Крис.
— Нет.
Он вернулся к столу и снова погрузился в работу. А Кристина подумала, что было бы неплохо взять что-нибудь тяжелое и опустить на светловолосую голову куратора. И напряглась, когда он усмехнулся. Или это ей просто показалось?