ГЛАВА 11
После всего случившегося про меня забыли, по крайней мере, господа дознаватели — и это было огромное счастье. К тому же всем стало не до моей персоны, потому что началась подготовка к теткиным похоронам в замке Браггитасов, на которые съехались только самые близкие друзья и родственники. И все равно — народу набилось, как маринованных яблок в бочке.
Сорока на хвосте уже успела разнести по всему королевству самые дикие слухи о Ренатиной кончине — один другого лучше. Якобы Легарт нашел где-то потерянную дочь Инге, которая вдали от общества совсем одичала. Одни судачили, будто я коварно подстерегла и задушила Ренату, подвесив на потолочной балке, другие — что я ночью подкралась к ней спящей и зарезала. Третьи — и вовсе небылицы плели про то, как я при всем честном народе средь бела дня набросилась на нее и перегрызла горло. Но, что бы там ни сочиняли, все сводилось к одному — дурная девица извела свою благородную и благодетельную родственницу.
Почти логично, а главное, правдоподобно.
Фантазия у людей буйствовала пышным цветом, видимо, кто-то сознательно старался на благо моей репутации.
Меня, само собой разумеется, на мероприятие не пустили — видимо, берегли нервы гостей. Ну или их шеи от моих острых клыков. Я просила спрятать меня в деревне, но Легарт поступил проще — запер одичалую претендентку на сердце короля в комнате и приставил двух амбалов к двери. Запретил даже в окно выглядывать. Пускали сюда только Людю — вот уж кто доказал непоколебимую верность. А может быть, возможность удачно выйти замуж делала для нее любые преграды и трудности несущественными.
На похороны явилась и матушка Легарта — леди Катрисс, проживавшая в каком-то отдаленном имении. Я ее не видела с тех самых пор как ее муж, деверь и свекор навечно остались в полях Ковенойса. Тогда она облачилась во все черное и уехала, предоставив возможность сестре мужа распоряжаться всем. В моих воспоминаниях леди Катрисс осталась холодной и надменной дамой.
Такой она и вошла в мои покои сразу же после приезда. Высокая, худая, со вздернутым в кинжальной непреклонности подбородком, с уложенной в замысловатую витую прическу копной теперь уже полностью седых волос.
— Я так понимаю, — бросила она через плечо своему единственному сыну, — ты решил запереть девчонку здесь, чтобы избавить себя от лишних проблем.
— Не преувеличивайте, матушка, — процедил сквозь зубы кузен. — Просто слухи и домыслы не играют нам на руку.
— Ты плохо знаешь свою мать, — она обернулась к сыну, с которым оказалась практически одного роста, а Легарт был далеко не низок, — если считаешь, что я поверю словам погрязших в праздности расфуфыренных куриц. Я прекрасно понимаю, что люди болтают всякую чушь. А вот «оградить» девчонку — твоя идея, не так ли?
— Я был вынужден сделать это для ее же блага.
— Ну конечно, я так понимаю, кому-то из твоих же людей не удалось удержать язык за зубами? — Она пристально посмотрела на сына. Кузен смиренно вздохнул.
— Возможно. Но оправдываться я не стану, — спокойно произнес Легарт.
Интересно, они про меня совсем забыли? Или я такая незаметная?
— А я и не требую, — усмехнулась пожилая леди. — Для главы дознавателей ты все же еще слишком молод, тебе не хватает опыта, как твоему деду.
Ну прямо укусила за живое. Я даже услышала, как скрипнули зубы Легарта. Милой со мной она точно не будет, если не щадит сына.
Повергнув в смятение не последнее лицо в государстве, леди Катрисс перевела острый, словно бритва, взгляд на меня.
Вот не надо было так громко думать о своей незаметности, попрепирались бы мать с сыном и ушли обмениваться уколами дальше, а я снова осталась бы в одиночестве. А теперь леди Катрисс пристально рассматривала меня своими бледно-зелеными глазами.
— О да! — изрекла женщина. — Это определенно дочь Инге. Выражение этих глаз ни с чем не спутаешь.
Что не так в моих глазах? Они даже не зеленого цвета, как у всех Браггитасов.
Тем временем матушка Легарта чинно уселась в кресло.
— Встань и подойди ко мне, дитя.
Ну прямо как королева, в каждом движении монаршья важность, даже рукой взмахнула по-королевски.
Пришлось, роняя стул и путаясь в еще непривычном широком подоле, выкарабкиваться из-за стола, где я добросовестно писала письмо в обитель вайделе Беате.
— М-да, — задумчиво изрекла дама, как только я встала перед ней во весь рост. — Вас в том пристанище совсем не кормили?
— Тощая жердь! — еще менее сдержанно, сомкнув губы в тонкую линию, вынесла неутешительный вердикт леди Габриэле — родная сестра моего покойного деда.
Она также приехала на похороны, но вместо того чтобы отправиться в храм, сослалась на ревматизм и посетила кухню для покорения вершин кулинарных изысков, а точнее, просто решила поесть пирожных, которые потребляла с особым удовольствием и смаком — это со слов Люди. О несвоевременной кончине дражайшей племянницы она тоже выразилась весьма эксцентрично, причем в присутствии большого количества скорбящих гостей.
— Бедная Рената?! — воскликнула в ответ на чьи-то излияния. — Кто вам сказал, что моя племянница была бедной? Она жила как королева, делала, что хотела, и просаживала деньги семьи на «эльфийскую пыль»! Бедняжкой она точно не была, если увлекалась этой гадостью.
После этого пересуды в фамильном замке стихли, а на следующий день скорбящие гости поскорее разъехались.
Для меня же все только началось!
Наивные мечты о короткой передышке перед поездкой в столицу испарились, как утренний туман. Едва за последним гостем закрылась дверь, меня вызвали на семейный совет. Почтенные дамы в лице матери Легарта и двоюродной бабки заставляли ходить перед ними, поворачиваться, улыбаться, смеяться, кланяться, кушать кексы, подавать чай и махать веником под названием «веер».
В общем, это был кошмар! Леди, достопочтеннее одна другой, вздыхали, хмурились, прикрывали глаза и разочарованно кивали головами, украшенными благородными сединами. По их высокопарному мнению, я была неотесанной грубиянкой, о чем они не забывали мне сообщать. Это хотя бы было честно. Еще бы не было так неприятно от мерзких хихиканий прислуги!
Вечером, уставшая, будто перепахала целое поле в качестве тягловой лошади, измученная муштрой, я поплелась в свою комнату, где меня уже ждала Людя с охапкой свежих слухов и ценных советов в сфере скорого устройства своей (ну и моей, разумеется, тоже) обеспеченной жизни благодаря выгодному брачному союзу.
Встретила она меня озабоченным взглядом, полным сочувствия:
— Что-то на тебе лица нет. Случилось что?
Я упала на кровать и обессиленно раскинула руки в стороны.
— Ничего… Меня, похоже, готовят к полномасштабной войне за сердце короля. Да еще и «тощей жердью» обзывали сегодня бессчетное количество раз!
— Ну, главное, что не лупили жердью! — Людя осторожно присела на край моего ложа. — А слова, они — как вода в песок. Хотя если воды много…
Неуклюжее подбадривание и нотки задумчивости в ее голосе чуть взбодрили, и ухмылка сама обозначилась на губах:
— Тебе хорошо говорить, ты небось из замковой кухни не выходишь. Неусыпно следишь за качеством приготовления еды.
— Да я только одним глазком взглянуть! Да понюхать! — оправдываясь, Людя наклонилась надо мной, чтобы посмотреть прямо в глаза. Я положила ладони ей на щеки и слегка потрепала:
— Ну, видимо, тебя от насыщенных паров раздуло, аки утопленника!
— Вот тебе здрасте! Нарвалась на похвалу от лучшей подруги! — Людя обиженно отвернулась, скрестила на груди руки.
«Да что же это я?! Не хватало еще поссориться с единственным родным здесь человеком!» Когда я протянула руку, чтобы примирительно положить ее на плечо подруги и попросить прощения, Людя повернула ко мне лицо уже без тени обиды:
— А что, я и правда раздобрела?
— Есть немного…
— Немного… — Людя капризно поджала губу. — Лорды любят женщин всеобъемлющих, как манерами, так и телом. Я бы на твоем месте задумалась о пользе булочек и запеченной свининки.
И что с ней прикажете делать?
— Но я не просто пришла к тебе языком почесать! Ты все прихорашиваешься, а могла бы подумать и о своей первой служанке! — Людя молитвенно сложила руки на груди и сделала невыразимо печальные глаза. — Платьечко бы мне новое, да локоны завить! Пожалуйста!
Перед этими полными слез глазами не устояло бы ни одно благородное сердце. Трепещите, вельможи!
Но резон в ее словах был.
Вскоре после похорон в замке снова появилось много народа, но все это были не родственники и друзья, а люди дела — белошвейки, модистки, цирюльники, лекари, наставники. По словам леди Катрисс, люди проверенные и надежные. Не знаю, насколько надежные, но один из наставников особенно впечатлил — южанин по имени Лоренцо. На меня он, хоть и был на полголовы ниже, смотрел свысока, словно я навозная муха, говорил с сильным южным акцентом и имел манеры настолько странные, что, если бы не аккуратненькая ухоженная растительность на подбородке и низковатый голос, я решила бы, что передо мною дама. Но двигался Лоренцо весьма изящно, чего не скажешь обо мне. Очень скоро я получила увесистое прозвище Слониха, но это было лучше, чем Мейнская кобыла, поэтому смолчала. Хотя желание подкорректировать этому Лоренцо его благообразный нос укоренилось во мне сильно. Очередной раз получив его тросточкой с костяным набалдашником сначала по неверно поставленной ноге, затем по «скорченной, как коряга», руке, я, утратив последние крохи терпения, запасенного в обители, глянула на него сверху вниз таким испепеляющим взглядом, что в ответ получила уже боязливое и более вежливое: «Ну нельзя же так, дорогюша! Вы во мне дырю прожжете, кто же вас будет учить манерам?»
Как-то от всего этого было не по себе, будто я заняла чужое место и пыталась выдать себя за совсем другого человека. От постоянного дерганья и верчения меня начинало тошнить, а собственное отражение в зеркале, которое я имела честь видеть каждый день по нескольку часов кряду — стало вызывать неприязнь.
Более того, все усугублялось тем, что знания, которые я получила в обители, здесь оказались не нужны. От дамы при дворе не требовалось знания нескольких языков, древних летописных текстов, ведения быта и умения держать язык за зубами о внутренней и внешней политике королевства и политических интригах в государстве. Юная леди должна была уметь улыбаться тогда, когда нужно, двигаться плавно и легко, говорить о моде и искусстве, развлекаться сутки напролет. Все это было для меня непостижимо далекими дисциплинами.
А во время еды за общим столом тетки доводили меня до исступления, когда отчитывали за неправильно взятый прибор и полностью съеденную еду на тарелке. Видите ли, леди не должна показывать, что она голодная, и съедать все. Девушка должна оставить часть пищи на тарелке. В обители нас учили быть благодарными богам за любую пищу и доедать все до последней корочки. За тарелку с остатками каши можно было и черпаком по лбу получить.
Ко всему прочему, расшитые серебряными нитями одежда и обувь сковывали, мешали нормально двигаться. И как в таком «переносном саркофаге» можно было научиться танцевать? Осознание того, что во всем этом мне предстоит существовать оставшуюся жизнь, угнетало и безмерно подавляло.
Однажды я не выдержала, когда в отражении в зеркале увидела огроменные ножницы над головой. Таким ножницами один деревенский дед стриг у нас кусты шиповника в саду. Я все понимаю — мои волосы вились, были непослушны и напоминали паклю, если их не расчесать как следует. Но ножницы над моей головой пробудили не самые приятные воспоминания.
— Прокляну! — выпалила я неожиданно даже для самой себя.
— З-за что?! — воскликнул побледневший цирюльник.
— За волосы!
Злополучные лезвия с грохотом приземлились на пол, а их хозяина как ветром сдуло. Потом, правда, пришлось выслушивать лекции теток, что нынешняя мода позволяет носить длинные роскошные волосы, а не стог соломы на голове.
— К тому же, милочка, — вещала леди Катрисс спокойным монотонным голосом, занимаясь при этом вышивкой и не глядя в мою сторону, — волосы требуют ухода, их иногда надо расчесывать, а с вашим запущенным случаем поможет только полное изведение поросли.
Вот как, спрашивается, десять лет я могла за ними ухаживать, а тут, видите ли, это невозможно? Но меня никто не слушал — леди Катрисс продолжала заниматься своим рукоделием, а леди Габриэле листала некий фолиант, судя по гравюрам, весьма сомнительного содержания.
— Волосы резать не дам! — Мой возглас ушел в никуда — тетки продолжали заниматься своими делами.
— Поверь, — спокойно произнесла леди Габриэле. — Мы знаем, что делаем, и уж точно стараемся для твоего блага. Ты тоже постарайся хотя бы не отпугивать окружающих, а то господин Лоренцо опять жаловался на оттоптанные ноги, а цирюльник, между прочим, выписанный из столицы, что обходится весьма дорого, отказался с тобой работать и уехал сразу же после инцидента.
— Не знала, что в столице придворные дамы стригутся садовыми ножницами. — От расстройства чувств мой язык не мог держаться за зубами долго. — Проще сразу подвешивать модниц кверху ногами и серпом сносить шевелюры — так быстрее получится. А еще коса заостренная неплохо подойдет…
— Не язви, деточка, — спокойно молвила пожилая дама. — Но если ты и дальше будешь топтаться по ногам господина Лоренцо или пропускать занятия по пению и рисованию, от нас сбегут и эти наставники. Пожалей хотя бы Легарта — все твои выходки тенью ложатся на его репутацию. А ему сейчас нелегко.
— Вот именно. — Леди Катрисс даже взор оторвала от своей вышивки. — Чего стоила только история с Ренатой! А знаешь, сколько пришлось заплатить сбежавшему цирюльнику, чтобы он держал рот на замке и не рассказывал всем, что его прокляли?
Тут я виновато опустила голову.
— То-то же! Поэтому лучше делай то, что необходимо делать, а не бунтуй, как твоя мать. Сама знаешь, к чему привело ее непослушание.
Это было последней каплей. Я выскочила из гостиной и помчалась, не разбирая дороги. Непрошеные слезы жгли глаза, рыдания сдавили горло. Не плакать! Только не плакать! Это нормально — для них я навсегда останусь дочерью мятежной Инге, бастардом, грязным пятном на репутации Дома. Только вот никто не желал понять, что моя мать была не виновата. Не виновата! Она не бросила, не избавилась от меня, не отказалась. Любила и заботилась о своем ребенке, как умела.
Надо найти Легарта, поговорить с ним, попросить запереть меня в тихой обители на краю королевства и навсегда вычеркнуть мое имя из истории славной и благородной семьи Браггитас. Хватит с меня этого балагана с танцами и прическами, в котором я чувствую себя обезьянкой, на которую нацепили платье и отправили бегать меж довольных зрителей за горстку монет. Смешно, забавно и болезненно, потому что даже обезьяна не в восторге от того, что над нею все смеются и тыкают пальцем.
С такими грустными мыслями я очутилась в совершенно незнакомом месте. По приезде никто мне, разумеется, замок не показывал, наверное, решили — раз я здесь росла, все помню. Ну да, конечно. Мне свою жизнь в этом месте вспоминать не хотелось, не то что само жилище. А в этих покоях я никогда и не бывала. Или бывала? Комната за массивными дубовыми дверями оказалась не заперта, поэтому я вошла.
Странная штука — память. Она способна хранить прошлое где-то очень глубоко, под пластом новых событий и впечатлений. И только тоненькая ниточка — что-то очень важное, что осталось в голове, но еще не подвластно сознанию, — способна вытянуть воспоминание наружу.
Не окажись я в этом месте, никогда ничего и не вспомнила бы. Только тогда, когда увидела огромные пыльные стеллажи со старинными фолиантами, поняла, что была здесь, и не один раз.
Воспоминания, вырванные из забытья, стали возвращаться ко мне, будто исчез слой нанесенной временем пыли. Вот он — этот огромный резной стол с головами львов на боковых тумбах, не изменился с тех самых пор. Я не знала, как находила сюда дорогу, но почему-то прекрасно запомнила это место. Под этим самым столом я сидела, пока мама рылась в бумагах или книгах. Точно помню, что это было. А еще под столом я испуганно пряталась от разъяренной тетки, но это уже потом, после маминой смерти. Если старое дерево не трогали, то анаграмма все еще должна быть там. В попытке ли обрести утраченное или просто из-за разгоревшегося любопытства, я полезла под столешницу. Времена не те, да и я не та, поэтому там оказалось не так просторно, но тело мое протолкнулось в проем между тумбами, и под пальцами проступили знакомые глубокие царапины. Анаграмма имени, что попадалась на всех письмах и даже на ее платке, украдкой была выцарапана гвоздем, зажатым в слабой детской ручке, целую жизнь тому назад. «Ну, здравствуй, мама! Круг замкнулся, и я вернулась туда, откуда начался мой путь. Но уже не как позор рода, а как его надежда на возвышение. Звучит, да? Если бы ты была жива, ты бы оценила шутку судьбы!»
Тут как будто еще сохранился ее цветочный запах. Непрошеные слезы покатились по щекам. Как бы мне хотелось, чтобы мамина рука нырнула вниз и погладила меня по пышным детским кудряшкам.
И я вспомнила, вспомнила…
Из-под стола можно рассмотреть всю библиотеку в щель между панелями, я всегда смотрела.
Вот мама что-то долго и усердно ищет, а я терпеливо сижу и наблюдаю за ней. Удивительно, а мне казалось, что я ее почти забыла — это сосредоточенное лицо и внимательный взгляд. А она стоит передо мной, как и раньше, — худенькая, с аккуратно причесанными волосами, не то что у меня.
«Теперь оно будет лежать здесь… — говорила мама больше сама с собой, нежели со мной, но мне нравилось сознавать свою важность, будто настоящая взрослая. — Мы ведь найдем, не так ли? Это наш с тобою секрет».
Она повернулась и улыбнулась мне, потому что знала — я подглядываю за ней в щелку.
А вот уже другое время, Инге уже другая — похудевшая и осунувшаяся, что-то очень быстро пишет, сворачивает вместе с кулоном, который всегда висел на ее шее — цепляет все это к птице, терпеливо ждущей на подоконнике, и выпускает голубя на свободу.
«Я все сделала правильно, малышка. — Она сжала меня в объятиях, больше для собственного успокоения. — Так будет лучше…»
О чем она сожалела? Почему плакала?
В моем прошлом больше тайн, чем казалось. И моя мама — самая большая загадка, не разгаданная до сих пор. Выходит, чтобы на все найти ответы, необходимо разобраться в жизни моей матери.
Я вытерла щеки и погрузилась в раздумья, силясь вспомнить еще хоть что-нибудь, и вдруг дверь библиотеки открылась. От неожиданности я чуть не ударилась головой о столешницу. Внутри похолодело. Вот будет смеху-то, когда меня здесь обнаружат — великовозрастная девица с коленями, прижатыми к подбородку, и растрепанными патлами сидит под столом. А еще леди, названная одной из невест короля! Занятия по сокрытию под столом в случае дворцового переворота. Обхохочешься!
— Я понимаю ваше нетерпение, матушка, — это, понятное дело, говорил Легарт. — Но постоянно жаловаться мне на девушку — это уже слишком!
— Но она ведет себя совершенно неподобающим образом!
Леди Катрисс! А как же иначе? Нет ничего лучше, чем жаловаться сыну на бездарную родственницу. Но, может, оно и к лучшему — я ведь сама хотела уговорить Легарта отказаться от затеи со сватовством.
— Вспомните себя в семнадцать лет, мама! — А у родственника терпение на пределе — видимо, жалобы ему поднадоели порядком.
— Что ты имеешь в виду? — Леди тоже изменило обычное спокойствие. Это хорошо — чем раньше свечка загорится, тем раньше отгорит.
— Думается мне, вы не всегда были покладисты. Особенно когда вас пытались выдать замуж за лорда Баниуса. Или вы забыли, как сбежали из дома среди ночи в военный лагерь к моему батюшке?
— Что?.. Откуда…
О, как много в этой семье интересных тайн! Похоже, у меня входит в привычку подслушивать важные разговоры. Не пора ли сменить статус придворной леди на покровы тайной шпионки, рожденной в тени? Но образ девицы, вываливающейся из-за портьер и роняющей на голову объектов слежки тяжеленные камни, неудачно выскальзывающие из-под увесистой стопы, мигом охладил мои фантазии.
Нехорошо это — надо исправляться.
— Оттуда, матушка. Дело давнее, и ведь тогда все замяли, потому что вам хватило ума нарядиться в крестьянское платье, и вас приняли за обычную дворовую девицу.
— Ужас какой!
А леди и правда была потрясена и расстроена не на шутку. В отличие от Легарта, который находил в разговоре удовольствие. Как же, самая чопорная леди мира тоже была способна на отчаянные поступки!
— Никто ничего не знал! Твой отец поклялся молчать об этом!
— И он молчал, мама, до того вечера перед боем за Ковенойс. Я, к своему стыду, дрожал, как загнанный заяц, так что он подбодрил меня этой историей как самым прекрасным воспоминанием о вас. Стоит ли говорить о том, что на следующий день его не стало, а вы, вместо того чтобы оплакать его и поддержать своего единственного сына, сбежали и спрятались в свою задирвитскую норку, как полевая мышь во время маланкострелой грозы.
— Я… — У бедной леди Катрисс не нашлось, что ответить.
Ух и нехорошо же подслушивать! Такие вещи узнаешь о людях, неудобно как-то.
— Я очень любила твоего отца! — Даме было нелегко выговорить это, но она все же решилась. — И я знала, что нравлюсь ему, но мои родители умудрились сговориться с Баниусами за моей спиной, я пришла в ужас и отчаяние. Ведь мы договорились с молодым лордом Браггитасом, что я дождусь его из очередного похода, и мы поженимся, но оказалось — времени у нас нет, и я безумно испугалась. Ты можешь быть спокоен, твой отец знал, что любим.
А то! Какая дура без любви ворвется в военный лагерь к молодому человеку с требованием предложения руки и сердца?
— А уехала я, потому что мне была невыносима одна мысль, что я его больше не увижу…
Ого! В голосе леди послышались слезы.
— Я не хотел вас расстраивать, матушка! — спокойно произнес кузен, как будто и не доводил женщину до слез. — Но мне тоже было очень трудно в тот момент, когда вы покинули меня.
— Но ты справился.
А я-то было поверила, что в леди от человека больше, чем от каменного голема.
Ох, леди Катрисс, вероятно, годы никому не несут просветления ума — вашему сыну нужны были ласка и поддержка. Легарту в то время было от силы лет пятнадцать, на него столько всего свалилось, а рядом ведь никого не оказалось. Так и закалялся он, как клинок в горниле горестей и напастей. Видимо, это особенности взаимоотношений особ высшей крови.
— Я просто хочу донести до вас, мама, — если уж вы способны были бунтовать и решились на побег из дома, то представьте, каково сейчас Гинтаре.
— Но я стараюсь, как могу! — Нотки раздражения в голосе леди заменили ноты потрясения и читались все отчетливей. — Самые лучшие наставники, швеи, ткани! Ты хоть представляешь, сколько денег на это все уходит?
— Представляю, ибо я за это плачу! — весьма жестко оборвал Легарт жалобы матери. — Но я хочу, чтобы эта ситуация доставляла как можно меньше проблем — ведь я вас вызвал сюда не для того, чтобы выслушивать жалобы, а для того, чтобы вы помогли девушке освоиться в обществе, обучили ее всему, что знаете сами.
— Но я наняла лучших наставников, для ее же блага!
— Мама, они относятся к ней, как к кабацкой девице. Вы об этом не подумали?
— Но…
— Вот именно! Всем известны эти отвратительные слухи, а ведь их распространяла еще Рената. А вы представьте только, что вообще в великосветских головах делается после всего случившегося! Гинтаре воспринимают, как… дикарку!
— Легарт, дорогой, но она сама не стремится улучшить свою репутацию! Растрепанная, стричь и причесывать себя не дает, новая одежда ей не нравится, Дону Лоренцо отдавила все ноги на уроках танцев. Как, скажи, научить человека всему, если он сам не пытается что-то в себе изменить?
— Матушка, девушка получила неплохое образование в обители.
Ну, вайдил с вайделой старались, это точно. Только леди Катрисс не особо впечатлилась, что и показала, фыркнув.
— Да-да, Гинтаре сведуща в науках и языках. Чего ей действительно не хватает, так это светского лоска и манер, поэтому я и хочу, чтобы ей занялись именно вы.
— А как же наставники из столицы?
— Ее наставниками были Ольгерд Бездомный и Беата! — торжественно произнес братец.
Жаль, что сквозь щелку плохо просматривалось выражение лица чопорной дамы. Потому что, судя по ее пыхтению, лицо ее в этот момент было особенно прекрасно.
— Леди Беата еще жива? — потрясенно вымолвила матушка Легарта.
— И в добром здравии, — сообщил кузен.
Так я и думала, вайдела Беата не столь проста, как казалось! Но это ее история, не моя. Лезть в это не стоило, наверное. Как бы там ни было, к нам — послушницам обители, и большим и малым, — она относилась с должным терпением. Никогда никого не обижала, разве что в наказание за провинность могла заставить вымыть полы во всей обители. Но ничего дурного в этом не было — труд и для тела, да и для воспитания души весьма полезен. Когда делаешь полезную работу — всякой дури в голову меньше лезет — это не я, а вайдела Ингельда сказала, я только запомнила.
Как же недостает этих наставлений!
— Дорогая матушка, — между тем примирительно вещал Легарт. — Наша девица весьма одаренное создание.
То бишь он обо мне так отзывается? Даже непонятно, радоваться или злиться на него за такие слова.
— К ней только подход нужен, — продолжал родственник. — Дикая яблоня — она же только до тех пор дикая, пока не попадет в руки умелого садовника, который привьет ей необходимую культуру. Вот и вы, матушка, станьте этим самым садовником — сотворите из нашей дикой яблоньки прекрасную деву, которую и ко двору не стыдно доставить, и королю, если что, в жены отдать не совестно. Каждому существу, что яблоне, что зверушке, что девчушке, ласка нужна. Вы и приласкайте ее, не жалейте энергии и, где нужно, пожурите. Ведь Гинта наша хорошая девочка, только уж больно недолюбленная, а мы в этом очень виноваты.
Эк он заговорил! Чует моя душенька — обчитался родственник книг мудреной философской направленности, далеких от священных текстов, или советов наслушался. Больно хотелось узнать, чьих именно. Сильно подозреваю, что не лорда Вардаса. Тот, если что и посоветовал, так это учить непокорную девицу уму-разуму розгами, длительным пребыванием на раскаленных углях или, что еще хуже, походами в храм до полного околения.
Леди Катрисс тоже пыталась высказать свое мнение, да Легарт ее аккуратненько так прервал:
— Знаю, знаю — вы тут ни при чем. Конечно, матушка, вы не виноваты. У вас были свои горести и печали, да такие, что вы ничего лучшего не придумали, как уехать в свое родовое поместье, дав возможность Ренате творить здесь все, что ей вздумается. Итогом чего стало отлучение девушки от семьи и утрата всякой связи с ней на долгое время. Или вы поддерживаете побои и издевательства по отношению к незаконнорожденным детишкам?
— Да как ты мог подумать обо мне такое?! — Леди Катрисс потрясенно смотрела на своего сына, даже воздух хватала ртом, пытаясь подобрать слова. — Я всегда была плохого мнения о дурных выходках Ренаты! Ты хочешь сказать, что она издевалась над дочкой Инге?!
— А как, матушка, вы думали? Пока вы предавались страданиям, а я отлеживался в лазаретах, леди Лаускалитас со своим мужем постарались здесь на славу.
— Но… я подумать не могла, что все так выйдет, — стала оправдываться леди Катрисс.
— И конечно же не замечали издевательств Ренаты над Гинтаре, — грустно заметил кузен своей матери. — Ведь прижитый Инге ребенок не заслуживал вашего внимания.
— Не будь таким жестоким! — наконец-то вспылила женщина. — Я извелась от переживаний о тебе, твоем отце, мне было не до выходок Ренаты, тем более не до ребенка Инге!
— Мама! — А Легарт мог быть жестким даже с матерью. — Довольно!
— Ты прекрасно знаешь, что я хорошо относилась к Инге!
— Но всегда напоминала ей о ее месте в доме.
— Хватит!
Леди Катрисс устало оперлась рукой о затертые корешки книг в стенном шкафу, ища опоры.
— Зачем ты меня позвал? Чтобы мучить?
— Я хочу, чтобы вы вдвоем, вместе с теткой, выполнили свои обязанности, а не перекладывали их на посторонних людей.
Легарт чеканил каждое слово, словно высекал на камне. Куда-то исчезли его смешливость и легкость. И не поймешь, где маска. Но сейчас он был действительно настоящим — неумолимым главой Королевской службы дознания.
— Необходимо в короткий срок подготовить Гинтаре для представления ко двору, желательно не рисованием, вышиванием и прочей дребеденью, без которой она обойдется. Куда важнее информация о всех членах королевской семьи и Домов, как малых, так и высших. Она должна знать всех, с кем вынуждена будет пересекаться в столице. Обязана научиться держать себя в обществе и правильно вести светские беседы. А самое главное!..
Легарт многозначительно выдержал паузу. Бедная леди Катрисс села в кресло и пальчики приложила к вискам, видимо, пыталась поддержать голову, чтобы та не развалилась.
— Пусть внимательно ознакомится со всеми условиями отбора, вникнет в правила. Подготовится как следует к заданиям — это важно. Будет сложно, еще сложнее тягаться с девицами, которые станут драться за право стать королевой не на жизнь, а на смерть. Дардасы не забыли прошлой обиды, они пустят в ход все мыслимые и немыслимые средства. Гинтаре должна быть к этому готова.
— К чему? — тихо выдохнула леди Катрисс. — К чему такие сложности? Ведь…
— На карту поставлено очень многое, а самое главное — мир с Анорионом.
— Все так плохо?
— Вы не представляете, насколько.
Леди обреченно кивнула и встала.
— Хорошо, — сказала она твердым голосом. — Я сделаю все, как ты скажешь. Даже вернусь в общество, если это потребуется. Но, как только все закончится, я уеду обратно в свое имение.
— Как пожелаете, матушка, — кивнул Легарт.
Когда за леди Катрисс закрылась дверь библиотеки, кузен облегченно выдохнул и произнес:
— Ну что? Много чего услышала?
От неожиданности я даже дернулась и, не рассчитав габариты и размер стола, все же приложилось головой о дубовую столешницу.
— Осторожнее, не то мне придется транспортировать ко двору короля безмозглую невесту.
— Как будто у нее сейчас мозги имеются, если она позволила втравить себя в такую авантюру.
— Ты на верном пути, если решила изучать наши родовые книги, — сказал, улыбаясь, Легарт после того как я на затекших ногах выбралась из своего укрытия, стараясь больше не биться головой. — Только вот место не самое подходящее.
— Значит, и впредь буду сидеть под столом, — заявила, отряхиваясь от пыли. — Очень полезно, знаешь ли, для общей осведомленности.
— Только слишком не увлекайся, а то у тебя это входит в привычку.
Я покосилась на него, искренне дивясь его умению читать мысли.
— А это мы еще посмотрим. С вами надо держать ухо востро.
— Гинтаре. — Легарт мягко взял меня за плечи и пристально посмотрел в глаза. — Извини за этот балаган, но последнее время у меня была масса работы в столице. Я не мог присутствовать здесь постоянно, поэтому понадеялся на маму с тетушкой. Признаю, это не самая удачная идея.
— Ну что ты, — отмахнулась от слов кузена. — Я даже не обижаюсь. Просто подзабыла, как тут относятся к таким, как я.
— Прекрати, Гинта, я не шучу. — Брат меня не выпустил. — Ты ведь понимаешь, что тебя не отпустят. Теперь твоя жизнь полностью принадлежит королевству.
Я тяжело вздохнула. Я покривила бы душой, если бы сказала, что все еще тешу себя мыслями о возвращении в обитель.
— Неужели так нужно снова коверкать мою жизнь только для того, чтобы всему королевству и тебе с Вардасом было хорошо?
Пусть и кривоватую, но все же я смогла выдавить из себя усмешку.
— Это не амбиции, Гинтаре, а вынужденная мера.
И для этой меры нужна жертва, а я — самая подходящая кандидатура?
— Обещаю, как бы все ни обернулось в итоге, — промолвил родственник, — я не стану удерживать тебя ни при дворе, ни в родовой обители.
Если будет кого удерживать. Никто не обещал счастливой развязки.
— Легарт, почему именно я?
Кузен замялся.
— Это ответ провидца, — ответил он. — На заданный ему вопрос.
— А какой задали вопрос? — Мне очень важно было знать, ради чего я могу сложить свою бедную головушку в непослушных рыжих завитках.
Легарт грустно взглянул на меня:
— Как спасти наш мир?..