Глава 28

Ярослав

Тишина в кабинете после ее ухода была оглушительной. Не физическая — за окном ветер бил мокрыми ветвями по стеклу, где-то внизу хлопала дверь гаража, — а внутренняя. Та самая, что наступает после взрыва, когда уши еще не отошли от грома и мир существует как будто под толстым слоем ваты. Я стоял у того самого окна, что выходило во внутренний двор, и не видел ничего. Вернее, видел — мокрый асфальт, внедорожник, который уже заводили для нее, — но мозг отказывался обрабатывать зрительную информацию. Он был занят другим. Он был занят ею.

Пальцы все еще хранили память о ее коже. Той самой, что ночью под моими ладонями была то упругой и сопротивляющейся, то податливой и плавящейся. Я сжал кулаки, вдавливая ногти в зажившие мозоли на ладонях, пытаясь физической болью заглушить ту, другую, что начинала медленно и верно разъедать изнутри. От нее не было спасения. Она была похожа на ржавчину.

«Я не смогу полюбить тебя. Никогда».

Слова висели в воздухе кабинета, смешиваясь с запахом дорогого коньяка, кожи и остывшего металла оружия. Они были произнесены тихо, почти без эмоций, и от этого становились лишь страшнее. В них не было истерики, не было желания уколоть. В них была простая, железобетонная констатация факта. Приговор. И он, Ярослав, тот, чье слово всегда было последним, чья воля ломала хребты обстоятельствам и людям, оказался бессилен перед этим тихим, холодным вердиктом.

Я прошел к бару, с силой выдернул пробку из хрустального графина и налил коньяк, не соблюдая никаких правил, почти до краев бокала. Жидкость обожгла горло, но не согрела. Внутри оставалась та же ледяная пустота. Я позволил себе слабость. Одну-единственную ночь слабости. Допустил ее за все свои укрепления, за все баррикады, что годами выстраивал вокруг того, что когда-то могло называться душой. И что получил? Взамен — нож между ребер. Точный, безжалостный удар.

Я думал, что обладаю ею. Что эта ночь, эта животная, первобытная близость, в которой было больше битвы, чем страсти, поставит на ней мое клеймо. Что ее тело, откликнувшееся на мои прикосновения вопреки ее воле, будет моею победой. Глупец. Я не учел ее упрямства. Ее ненависти. Не к Олегу — та уже стала привычным топливом, на котором она жила. Ко мне. Ко всему, что я олицетворяю. К тому, как я ее заполучил. К тому, что я не дал ей умереть тогда, в лесу, и тем самым обрек на это унизительное полурабство.

Она ненавидела меня за спасение. За то, что я видел ее слабой, перепачканной грязью и кровью, дрожащей от страха и бессилия. И эта ночь ничего не изменила. Она лишь добавила в копилку ее ненависти новые, еще более веские основания.

Часы на стене пробили восемь. Сквозь плотные шторы пробивался решительный свет утра. Час ее отъезда. Мой приказ. Моя последняя, идиотская попытка доказать… себе? ей?.. что я не тот монстр, каким она меня видит. Что я могу быть великодушным. Что могу отпустить.

Я с силой отдернул тяжелую портьеру. Вот он, внедорожник, уже заведенный, из выхлопной трубы валил белый пар. Вот Лиза, подходящая к машине, что-то говорящая водителю. Все было под контролем. Все шло по плану. Моему плану.

И тогда дверь в особняке открылась, и она вышла.

Ольга.

Она была в той одежде, что я велел ей купить — простые джинсы, темная куртка. Вещи были неброскими, дешевыми, купленными наспех, но на ней они сидели так, будто были от кутюр. Она шла, не оглядываясь, прямая, с высоко поднятой головой. Ветер трепал ее волосы, и она машинальным жестом откинула прядь со лба. Этот знакомый, до боли простой жест кольнул меня где-то глубоко в груди.

Она не выглядела сломленной. Не выглядела побежденной. В ее походке, в осанке читалась та самая стальная воля, что заставила ее выжить там, в аду, куда ее бросил тот ничтожный человек. Та самая воля, что позволила ей выстоять против меня. Она не оглянулась на дом, не бросила прощального взгляда на окно моего кабинета. Она просто села в машину, отведя глаза в сторону. Дверь захлопнулась, и через мгновение внедорожник тронулся, плавно покатил по мокрому асфальту к воротам, которые уже распахнулись.

Я стоял у стекла, вжавшись в него лбом, и смотрел, как задние огни машины тают, превращаясь в две тусклые красные точки, а потом и вовсе исчезая. Во рту стоял вкус пепла и горечи проигрыша. Самого нелепого и сокрушительного проигрыша в моей жизни. Я проиграл битву, которой даже не должно было быть. Проиграл женщине, которая была моей пленницей. Которая была у меня в полной власти. И которая ушла, унеся с собой какую-то часть меня, оставив взамен лишь ледяную, безмолвную пустоту.

Ощущение было таким острым и физически ощутимым, что я провел рукой по груди, ожидая нащупать там кровавую рану. Но под пальцами был лишь дорогой кашемир свитера и ровный, мерный стук сердца. Стучало ровно. Слишком ровно. Как у мертвеца.

Мысли путались, накатывая друг на друга, как пьяные мухи. Вспоминались обрывки той ночи. Ее резкий, отрывистый стон, когда я вошел в нее. Блеск испарины на ключицах. Мерцающий, полный ненависти и чего-то еще, чего я не мог понять, взгляд в полумраке. Момент, когда ее тело вдруг затрепетало у меня в объятиях, предав ее, выдав ту страсть, что она так отчаянно пыталась скрыть. И тот последний, предутренний миг, когда она спала, прижавшись спиной ко мне, а я, не в силах сомкнуть глаз, просто слушал ее дыхание и понимал, что эта близость – обман, мираж, который рассыплется с первыми лучами солнца.

И он рассыпался.

Тело требовало действия. Мозг – забвения. Я резко развернулся, прошелся по кабинету, пытаясь загнать обратно ту черную, липкую тень, что пыталась заполонить меня целиком. Нет. Так нельзя. Я не тот человек, кто позволяет эмоциям вершить над собой суд. Я – тот, кто сам вершит суд.

Я опустился в кресло за массивным дубовым столом, сгреб в кучу папки, которые ждали моего внимания еще со вчерашнего дня. Контракты. Отчеты по поставкам. Финансовые сводки. Язвительная, циничная часть моего сознания усмехнулась: вот он, твой мир, Ярослав. Цифры. Схемы. Власть. Все, что ты выстроил ценой крови и пота. Все, что имеет значение.

Я уперся локтями в стол, пытаясь сосредоточиться на колонках цифр. Но буквы расплывались, превращаясь в причудливые узоры. Вместо сумм контрактов я видел сумму ее вздохов. Вместо процентов по сделкам – процент той боли, что была в ее глазах. Я с силой ткнул пальцем в кнопку встроенного телефона.

— Кофе. Черный. И отчеты по северному маршруту. Немедленно, — прорычал я в трубку, даже не поздоровавшись.

Голос прозвучал хрипло, чуждо. Голос того, кем я был до нее. Голос хозяина этой империи.

Минуту спустя в кабинет вошел Максим, мой правая рука. Он нес папку и дымящуюся чашку. Его взгляд, быстрый, цепкий, скользнул по осколкам в камине, по моему лицу, но не выказал ни малейшего удивления. Он просто поставил чашку на стол и протянул папку.

— Северный маршрут. Были небольшие проблемы с таможней, но все улажено. Ждут твоего решения по поводу расширения.

Я кивнул, выхватывая папку из его рук, и уткнулся в документы, делая вид, что поглощен чтением. Максим постоял еще мгновение, чувствуя неестественность происходящего, но, получив молчаливое разрешение на выход, развернулся и вышел.

Я пил кофе, обжигая язык, и водил пальцем по строчкам, заставляя мозг работать, анализировать, принимать решения. Да, здесь увеличить поставку. Здесь сменить перевозчика. Здесь применить давление на чиновника. Механика была отлажена до автоматизма. Руки сами выводили на полях резкие, размашистые пометки. Это была работа. Моя работа. Мой щит и моя крепость.

Но даже сквозь грохот мысленных расчетов, сквозь привычный азарт управления рисками и людьми, пробивался другой звук. Тихий, навязчивый, как капель. Вопрос.

Что теперь?

Она ушла. Вернулась в свою старую жизнь. К своей работе, к своей квартире, к своему Диме, который, я уверен, уже обнимает ее, заглядывает в глаза, жалеет. Станет ее опорой. Заклеит ее раны своим приторным, удобным участием. И она… она позволит. Потому что это нормально. Потому что это безопасно. Потому что он – не я.

Рука сама сжалась в кулак, и я едва не разорвал хрупкую бумагу очередного контракта. Ревность. Глупое, примитивное чувство, которое я презирал. Оно пожирало изнутри, обжигая куда сильнее, чем кипяток кофе. Я представил, как она улыбается ему, как позволяет прикоснуться к себе, как ее кожа, еще помнящая мои пальцы, краснеет под его ладонями.

Я вскочил с кресла, снова подошел к окну. Город уже проснулся. Там, в этой бетонной паутине, она была сейчас. Всего в нескольких километрах. Так близко. Достаточно дать один приказ — и Максим приведет ее обратно. Сильную. Гордую. С ненавистью в глазах.

Моя рука потянулась к телефону. Пальцы сами нашли кнопку вызова Максима. Один приказ. Всего один. И она снова будет здесь. В моей власти. В моей постели. Я смогу сломать ее, заставить забыть обо всем, кроме меня. Сделать так, чтобы мое имя стало для нее единственной молитвой, а мое прикосновение — единственной потребностью.

Но… что тогда? Сломать ее дух, превратить в послушную тень, в еще один дорогой трофей в коллекции? Убить в ней ту самую искру, что заставила меня смотреть на нее, затаив дыхание? Ту самую силу, что зажгла во мне этот безумный, неконтролируемый огонь?

Нет. Это было бы поражением. Еще большим, чем ее уход.

Я убрал руку от телефона, будто обжегшись. Нет. Не сейчас. Не так.

Я вернулся к столу, снова налил коньяк — уже в простой стакан, без изысков. Выпил залпом. Алкоголь ударил в голову, проясняя мысли, отсекая все лишнее. Оставляя лишь холодное, стальное ядро.

Она думает, что все кончено. Что она вырвалась. Что она свободна и может начать все с чистого листа.

Она ошибается.

В этой игре еще не поставлена точка. Происходит лишь антракт. Перерыв, чтобы перевести дух и осознать правила. А правила диктую я.

Вопрос был не в том, чтобы вернуть ее силой. Сила — инструмент грубый и очевидный. Вопрос был в другом. Смогу ли я заставить ее вернуться самой? Добровольно. Сломав не ее волю, а те хлипкие, ненадежные стены ее «нормальной» жизни, за которые она так отчаянно цепляется. Смогу ли я стать для нее не тюремщиком, не насильником, а единственным выходом? Единственным человеком, в чьих объятиях она сможет быть собой — не жертвой, не офисной работницей, а той самой дикой, прекрасной, яростной кошкой, какой я увидел ее впервые?

Я посмотрел на свое отражение в темном стекле окна. Усталое лицо, тени под глазами, жесткая складка у рта. Лицо человека, который знает цену всему и уже не верит в сказки. Но в глубине глаз, если приглядеться, тлела искра. Не надежды. Нет. Азарта. Предвкушения самой сложной и важной сделки в жизни.

Буду ли я ее искать? О, конечно. Но не как потерянную вещь. Как равного противника. Как самую большую ставку. Я дам ей время. Время соскучиться по адреналину. По мне. Время понять, что ее старая жизнь — тесная, душная клетка, из которой она однажды уже сбежала — пусть и ценой крови. А потом… потом я покажу ей, что единственная клетка, в которой она сможет чувствовать себя свободной, — это та, что сделана мною.

План начал вырисовываться с кристальной, почти пугающей ясностью. Это не была месть. Месть — удел слабых. Это была стратегия. Глубокий, многоходовый расчет, где она была не целью, а главным действующим лицом. Моей королевой на шахматной доске, которую предстояло перевернуть.

Я снова сел за стол, отодвинув в сторону скучные отчеты. Достал чистый лист бумаги — анахронизм в цифровую эпоху, но мысли текли лучше, когда чувствовал под пальцами шершавость бумаги и запах чернил. Ручка замерла в воздухе.

С чего начать? С Димы? С его скромного бизнеса, который держался на паре сомнительных контрактов и моем негласном одобрении. Одного звонка, одного намека достаточно, чтобы его карточный домик рухнул за сутки. Он будет бегать, суетиться, искать помощи. И она увидит его не героем, а жалким, раздавленным обстоятельствами человеком. Увидит ту самую «безопасность», которую он олицетворяет, — иллюзорной, хрупкой, как стекло.

Или начать с нее самой? Устроить ей маленький ад в ее же раю. Анонимные звонки. Странные взгляды коллег, получивших какую-то мутную информацию о ее «отпуске». Легкое, почти неощутимое давление, которое будет нарастать с каждым днем, как атмосферное перед грозой. Чтобы она почувствовала, что стены ее уютного мирка бумажные, что за ними все так же властно и неумолимо дышит настоящий мир. Мой мир.

Ручка наконец коснулась бумаги. Я не стал писать имя Димы или детали ее офисной жизни. Я вывел одно слово. Крупно, с нажимом, почти прорезая бумагу.

СКУКА.

Вот ее главный враг. То, против чего она бессильна. Она прожила на грани слишком долго, чтобы вернуться к корпоративным квитанциям и планеркам. Ее душа, испорченная опасностью, уже не сможет питаться пресной пищей обыденности. Она будет чахнуть. Тихо и незаметно. И именно в этот момент…

В дверь постучали. Вошел Максим, все с той же невозмутимой маской на лице.

— Машину подали. Встреча с поставщиками через сорок минут.Я медленно сложил листок и сунул его в карман. Встал, потянулся, чувствуя, как позвонки хрустят, а мышцы напоминают о прошедшей ночи.

— Отменяй, — сказал я тихо.Максим замер, в его глазах мелькнуло неподдельное изумление. Я никогда не отменял встречи.

— Перенести на…?

— Отменяй совсем. И все на сегодня. Я занят.

— Понятно, — кивнул он, быстро восстанавливая самообладание. —

Какие будут распоряжения?

Я подошел к стойке, налил ему коньяк, протянул бокал. Он взял его автоматически, все еще ожидая подвоха.

— Распоряжение одно. Забыть. Забыть все, что происходило здесь последние несколько недель. Забыть ее. Для всех она стала несчастливой случайностью, досадным недоразумением, которое больше никогда не повторится. Ясно?

Он выдержал мой взгляд, понимая, что за этими словами скрывается нечто прямо противоположное.

— Совершенно ясно, босс.

— И Максим … — я сделал глоток из своего стакана. — Никакого наблюдения. Никаких звонков. Никаких справок. Она для нас больше не существует.

Он кивнул, допил коньяк одним движением и вышел, закрыв за собой дверь беззвучно, как призрак.

Я остался один. Приказ был отдан не ему, а в первую очередь себе. Рука так и тянулась к телефону, чтобы вызвать того самого хакера, что взламывал для меня любые системы. Чтобы увидеть ее на экране монитора. Увидеть, как она пьет кофе, как работает, как улыбается этому ничтожеству Диме. Но это был бы проигрыш. Это был бы голодный рык зверя, тычущего мордой в прутья клетки. Нет. Я должен был ждать. Ждать, когда она сама начнет скучать по охотнику.

Я подошел к сейфу, встроенному в стену за картиной, ввел код. Дверь отъехала с тихим щелчком. Внутри лежало оружие, паспорта, пачки денег. И одна маленькая коробочка из темного дерева. Я взял ее в руки. Внутри, на черном бархате, лежала серебряная запонка. Не парная. Одна-единственная. Простая, без гравировки, почти грубой работы. Та самая, что я нашел в подвале, после того как вытащили ее оттуда. Она выпала из ее одежды, когда ее раздевали. Я поднял и спрятал. Незначительная вещица, безделушка. Но теперь она была моим талисманом. Фишкой в этой огромной игре.

Я зажал запонку в кулаке, чувствуя, как холодный металл впивается в кожу. Это был якорь. Напоминание о том, с чего все началось. И залог того, что это не закончится.

Потом я сделал то, чего не делал годами. Я не поехал проверять объекты, не стал вникать в новые схемы отмывания, не стал вызывать к себе подчиненных для устрашающих разносов. Я прошел в спальню. Постель уже застелили, комната сияла чистотой, будто ничего и не было. Но я все еще чувствовал ее запах. Слабый, едва уловимый, пряный аромат ее шампуня и чего-то еще, сугубо ее, Ольги.

Я лег, уставившись в потолок. Тело требовало сна, но мозг работал на износ, прокручивая варианты, моделируя будущее. Она сейчас дома. Принимает душ. Смывает с себя меня. Ложится в свою постель. И… что? Засыпает с мыслью о том, что кошмар позади? Или ворочается, чувствуя на своей коже призраки моих прикосновений? Вспоминает не боль и унижение, а тот миг, когда наша ненависть на мгновение переплавилась во что-то иное, во что-то ослепительно яркое и пугающее?

От этой мысли сердце ударило с такой силой, что я сел на кровати. Да. Именно этого я и ждал. Чтобы ее ненависть ко мне перестала быть плоской и одномерной. Чтобы в ней появилась глубина. Противоречия. Чтобы она начала сомневаться. Ненавидеть и желать. Презирать и тосковать.

Я встал и подошел к окну.

Я не буду ее искать. Не буду преследовать. Я стану призраком. Тенью, которую она будет чувствовать за спиной, оборачиваясь на пустую улицу. Шепотом в тишине ее слишком спокойных ночей. Сном, от которого она будет просыпаться с бешено колотящимся сердцем и моим именем на губах. Не с мольбой. И не со страхом. А с вопросом.