Глава 29

Жизнь входила в привычное русло с упрямой, почти насильственной настойчивостью. Ольга превратила свои дни в бесконечный марафон, где не было места паузам, не было места мыслям. Проснуться под ненавистный трель будильника. Быстрый, почти механический душ. Чашка кофе, выпитая стоя у окна, пока взгляд скользит по безликим фасадам соседних домов. Автобус, где она утыкалась в телефон, читая служебные меморандумы еще до приезда в офис.

Работа стала ее кельей, ее убежищем. Она набрала себе столько проектов, что даже педантичный Дима осторожно кашлянул, намекая на перегруз. Она проигнорировала. Она зарывалась в цифры, в отчеты, в бесконечные совещания с такой яростью, будто от этого зависела не прибыль компании, а ее собственная жизнь. Возможно, так оно и было.

Она говорила клиентам, коллегам, подчиненным. Улыбалась ровно настолько, насколько этого требовали приличия. Отвечала на вопросы Димы односложно, уходя от подробностей своего отсутствия общими фразами. Он смотрел на нее с беспокойством, в котором читалось что-то большее, чем просто забота начальника, но она делала вид, что не замечает. Ее мир сузился до экрана монитора, стопок бумаг и гудящей в висках усталости.

К вечеру она валилась с ног. Возвращалась домой, почти не чувствуя ног, падала на кровать в одежде и проваливалась в тяжелый, бездонный сон. И это пугало ее больше всего. Снов не было. Совсем. Не было кошмаров с Олегом, не было тревожных вспышек перестрелок, не было… его. Только черная, безвоздушная пустота, как будто ее мозг, доведенный до предела, отключался полностью, отказываясь даже воспроизводить воспоминания.

Утром она просыпалась с ощущением, что не отдыхала ни минуты, и с тупой, необъяснимой тревогой. Эта тишина внутри была неестественной. Зловещей. Как затишье перед бурей, которую она сама же и ждала, сама не сознавая этого.

Юбилей фирмы — десять лет — подкрался незаметно. Отдел кадров с утра суетился, украшая офис шариками и плакатами. Вечером был банкет в дорогом ресторане в центре. Ольга отнекивалась, ссылаясь на усталость, но Дима был непреклонен.

— Оль, это важно. Для коллектива. Все ждут. Ты же не хочешь, чтобы опять поползли сплетни? — он смотрел на нее умоляюще, и в его глазах читался неподдельный страх — страх снова ее потерять, даже на один вечер.

Ресторан был шумным, нарядным, душным. Блеск хрусталя, гул голосов, навязчивая фоновая музыка. Ольга сидела за общим столом, прячась за высокой вазой с цветами, и механически ковыряла салат вилкой. Она пила воду с лимоном, отказываясь от шампанского — алкоголь размотал бы тот тугой клубок самоконтроля, что она так тщательно сматывала каждый день.

Дима, раскрасневшийся и уже изрядно выпивший, постоянно оказывался рядом. То подливал ей воды, то пытался вовлечь в разговор с коллегами, то предлагал танец. Его забота была удушающей. Каждое его прикосновение к ее руке или плечу заставляло ее внутренне сжиматься.

— Оль, ты выглядишь уставшей. Может, тебе стоит взять еще отпуск? Поехать куда-нибудь? — он наклонился к ней, и от него пахло дорогим коньяком и жалостью.

«Поехать куда-нибудь». Фраза отозвалась в памяти едкой болью. Вспышка: бесконечная дорога, темный лес, страх, сжимающий горло.

— Со мной все в порядке, Дима. Просто шумно, — она отодвинулась, и ее взгляд упал на его руку, лежащую на ее стуле. Рука была ухоженной, с идеально подстриженными ногтями. Совсем не такая, как…

Она резко встала.

— Прошу прощения, мне нужен воздух.

Она вышла на летнюю террасу, оперлась о прохладные перила и закурила. Бросила курить года три назад, но сегодня с утра купила пачку «по старой памяти». Дым, горький и знакомый, обжег легкие, заставив закружиться голову. Она зажмурилась.

В голове, вопреки всем усилиям, всплыло другое лицо. Не доброе, не заботливое. Искаженное яростью, с глазами, полными чего-то темного, животного. Руки с шершавыми мозолями, которые касались ее не как хрустальной вазы, а как… как своего. Своего врага. Свою добычу. Свою женщину.

Она с силой тряхнула головой, стараясь прогнать навязчивый образ. Нет. Это было безумие. Промывка мозгов, стокгольмский синдром, что угодно. Она ненавидела его. Ненавидела всей душой. Но вся ее ярость, все оставшиеся душевные силы уходили сейчас не на него, а на призрак Олега. Мертвого, сгнившего где-то в лесной яме Олега. Она мысленно плевала на его могилу. Вспоминала его трусливые глаза в последние секунды, его жалкие оправдания, и не чувствовала ничего, кроме ледяного, острого как бритва презрения. Ни капли жалости. Только злорадное удовлетворение от того, что его больше нет. Он получил по заслугам.

Вернувшись за стол, она стала еще холоднее и недоступнее. Дима, получив очередной отказ на танец, наконец отстал, его лицо вытянулось от обиды и непонятности. Ольгу это лишь раздражало. Он был ребенком, играющим во взрослые чувства, в то время как она побывала в аду и вернулась, обугленная и пустая.

Банкет тянулся мучительно долго. Когда наконец прозвучали последние тосты и стали разъезжаться, Ольга, не прощаясь, выскользнула из ресторана.

Ночь была прохладной и свежей после недавнего дождя. Тротуары блестели под фонарями, отражая огни города, как черное зеркало. Воздух пах мокрым асфальтом, листвой и далеким озером. Она вдыхала его полной грудью, впервые за долгие дни чувствуя, что может дышать свободно.

Она решила идти пешком. Дом был в сорока минутах неспешным шагом. Она шла, погруженная в свои мысли, в этот странный вихрь из ненависти к Олегу, раздражения на Диму и тех предательских, обжигающих вспышек памяти, что были связаны с Ярославом.

Ее район был тихим, спальным. Дворы утопали в зелени, машины стояли плотно вдоль обочин. Подходя к своему дому, она автоматически потянулась за ключами в сумочке. И замерла.

Возле ее подъезда, впритык к пешеходной дорожке, стоял автомобиль. Большой, мощный, черный внедорожник. Toyota Land Cruiser. Новенький, с темными тонированными стеклами, брутальный и молчаливо-угрожающий. Один в один как тот, что она купила во Владивостоке.

К горлу подкатил ком. Сердце забилось с такой силой, что зазвенело в ушах. Она оглянулась по сторонам. Во дворе было безлюдно, только в одном окне горел свет. Это могла быть случайность, просто чья-то машина, таких в городе тысячи…

И тогда ее взгляд упал на капот.

На темном, идеально чистом лаке лежал букет. Огромный, роскошный, из десятков белоснежных лилий. Тяжелые, восковые бутоны, некоторые уже распустились, обнажая рыжую, пыльную пыльцу. Они лежали там, как парадный венок, как нечто одновременно прекрасное и зловещее. Похоронные цветы.

Ноги сами понесли ее к машине. Она чувствовала, как холодеют пальцы, как по спине бегут мурашки. Она знала. Знала еще до того, как увидела маленький, изысканный конверт, прислоненный к стебелькам.

Дрожащей рукой она взяла его. Внутри, на плотном кремовом картоне, было выведено всего несколько слов. Почерк был уверенным, размашистым, с резкими углами — таким же, каким он ставил подпись на документах в своем кабинете.

«С юбилеем фирмы. Я.»

Ничего больше. Ни угроз, ни просьб, ни намеков. Только факт. Я знаю. Я помню. Я здесь.

Волна горячей тоски, гнева и чего-то еще, чего она боялась назвать, накатила на нее, сдавив горло. Из глаз брызнули предательские слезы. Она смахнула их тыльной стороной ладони, злая на саму себя.

Он не звонил. Не писал. Не появлялся. Он прислал ей ее же собственное прошлое, упакованное в железо и сталь и увенчанное цветами, пахнущими смертью и невинностью одновременно. Это было идеально. Идеально жестоко.

Она стояла, сжимая в пальцах злосчастную записку, глядя на свои слезы, растекшиеся по изящным буквам, и вдруг ее охватило дикое, иррациональное желание ответить. Сказать ему что-то. Выплеснуть всю ту боль, что копилась все эти недели.

Она лихорадочно порылась в сумочке, найдя на дне старую гелевую ручку. Развернула записку и на чистой обратной стороне, давя на бумагу так, что она едва не рвалась, вывела:

«Если ты решил меня добить — у тебя это получается!»

Она не подписалась. Он и так поймет. Она сунула записку обратно в конверт и швырнула его на капот, прямо на белоснежные, совершенные лилии. Цветы вздрогнули, и облачко рыжей пыльцы осело на глянцевый черный лак.

Она резко развернулась и почти побежала к подъезду, не оглядываясь, чувствуя спиной неподвижную, слепую мощь внедорожника.

В квартире она, не включая света, метнулась к окну, наглухо задернула все шторы, отсекая себя от внешнего мира. Затем рухнула на диван в гостиной, обхватив голову руками. Тишина квартиры, еще недавно такая спасительная, теперь давила, стала зловещей. Каждая клеточка тела была напряжена, кожа горела, а в ушах стоял гул.

Она ждала звонка в домофон. Стука в дверь. Шагов на лестнице. Но снаружи было тихо.

Она пыталась заставить себя думать о работе, о завтрашних встречах, но мозг отказывался подчиняться. Перед глазами стоял то черный силуэт машины, то его глаза в полумраке той комнаты, то его руки на ее коже. Воспоминания накатывали не как отголоски прошлого, а с обжигающей, болезненной яркостью, словно все это случилось только что, пять минут назад.

Сон не шел. Он отступил, уступив место тому, от кого она бежала все эти недели. Ее келья рухнула, стены ее убежища оказались бумажными. Он не стал ломать их грубой силой. Он просто послал ей цветы. И этого оказалось достаточно.

Она лежала в темноте, прислушиваясь к стуку собственного сердца и к тишине за окном, из которой теперь буквально сочилась угроза.