История вторая

«И мы вошли в эту воду однажды,

В которую нельзя войти дважды…»

Наутилус Помпилиус — Жажда

В пятницу у Яры четыре пары: три лекции и семинар, — все сплошь теория, и это пытка. Ей жизненно необходим карандаш в руки. И она вроде слушает и даже что-то записывает, но все больше выводит силуэты грачей на полях. Периодически ее бросает в жар, и, кажется, тогда она пунцовеет, потому что преподаватель на семинаре с вполне искренним беспокойством интересуется, не заболела ли она. Впрочем, это не мешает ему потом задать ей как-то вопрос, на который она возможно когда-то знала ответ, но который, как и многое другое, остался в дне вчерашнем. Прошедшая ночь сделала неважным слишком многое, и кажется, Ярин мозг решил, что раз оно неважно, то и память о нем хранить не обязательно.

И нет, она не больна. Она предвкушает.

Потому что сегодня вечером они снова останутся только вдвоем, и Яра абсолютно уверена, что ее ждет что-то чудесное. Она никак не может добиться от своей фантазии подробностей, все в дымке и тумане, но это неважно. Нужно просто немного подождать. Гриша любит ее. Это все, о чем она могла мечтать. И он сказал, что они снова окажутся вместе в его постели. Ну, то есть не сказал прямо, но поцеловал ее в ответ, и, наверное, это следует рассматривать как «да».

Кожа на руках до сих пор хранит память о его пальцах в тех местах, где он вчера касался ее… Он будет ласков с ней, Яра в этом уверена. Она знает кучу фактов о грачах. Один из них такой: у грача очень большое сердце, двенадцать процентов от массы тела. Может быть, поэтому он умеет быть таким добрым и нежным. А еще брачный период у этих птиц приходится на начало весны. Вот совпало-то…

Яра с силой тычет ручкой в одно и то же место, прорывая бумагу. Подруга Ритка смотрит на нее с подозрением. Когда у Ритки случается очередной парень, она не успокаивается, пока не рассказывает о нем все, даже то, чего Яра ну никак не хочет знать. А вот Яра понимает, что вообще никому не хочет рассказывать про Гришу. Она хочет оставить его только себе. Присвоить. Заклеймить, если понадобится.

И сегодня ночью это произойдет.

С последней пары Яра не идет, летит. Запрыгивает в автобус и мысленно умоляет водителя ехать быстрее. Попадает в пробку, мается немного, а на ближайшей остановке выходит и идет пешком. Что ж до него так долго добираться-то? Он же на машине ездит, а не летает, как отец…

И пока Яра идет, она представляет. Она уверена, что все будет легко и просто. Будет как вчера: с налету, с наскоку, по наитию, так, будто нет ничего более естественного. Накинуться на него с порога?..

Но накинуться не получается, потому что Григорий открывает перед ней дверь, она заходит, он закрывает, и она понимает, что вся ее смелость, весь ее настрой, все ее предвкушение — все это не пожелало входить в квартиру вместе с ней. Осталось за порогом. Яру обуревает робость. Гриша не спешит обнимать и целовать, и она не знает, печалиться этому или все же радоваться.

— Хочешь есть? — спрашивает он. — Я тут приготовил…

Кажется, она хочет погулять еще немного вокруг дома. Зря она вышла из стоящего в пробке автобуса…

Что с ней происходит?

Весь ужин они держатся на расстоянии метра друг от друга, и какая-то странная несвойственная для их отношений неловкость наполняет пространство между ними.

Происходящее обидно до слез. Почему вчера было так легко, а теперь так… Так.

Григорий старается на нее не смотреть, и от этого тошно вдвойне.

Может быть, он все-таки не хотел, чтобы они начали встречаться, и просто поддался ей? С другой стороны, вчера он не сильно-то сопротивлялся, во всяком случае, пока она целовала его.

Целовала… Только целовала. Может быть, все дело в этом? В обещании, которое она с него взяла?

А хочет ли она еще, чтобы он выполнил это обещание? Еще в автобусе Яра с уверенностью сказала бы «да». А вот сейчас… Вот конкретно сейчас она уже не уверена. То есть, конечно, да, она хочет, чтобы все случилось, но только вот, наверное, не сию минуту.

Боги, в это трудно поверить, но, кажется, она не готова. Вчера, в плену эйфории, подстегнутая высокоградусным коктейлем из обуревавших её чувств и эмоций, была готова, а сейчас — нет. И что теперь делать? Как ему сказать? Это вообще нормально будет, если она такое заявит? А если он решит, что раз она передумала с этим, то передумала со всем остальным? Нет-нет, только не это…

Нужно взять себя в руки.

Что бы сделала мама?

Мама бы сказала, что нужно поговорить. Она всегда так говорит.

Смелая-смелая Яра. Вчера вот была такая смелая, и кажется, вчера-то всю смелость и поистратила, и забыла поставить себя на подзарядку.

Дыхание учащается, Яра чувствует себя на грани паники. А в маленькой студии Грача даже спрятаться некуда, чтобы обдумать все в тишине и безопасности. Хотя, почему, есть же ванная комната и небольшая кладовая, переделанная под гардеробную.

— Сейчас вернусь, — говорит она Григорию и на негнущихся ногах ковыляет в ванную, как в наименее подозрительное место.

Там закрывает дверь на шпингалет и забивается в проем между стиральной машиной и стеной. Прячет лицо в сложенные на согнутых коленях руки. Кафель холодный, сидеть на нем неприятно. Ладно, тогда недолго.

Она же не маленькая, она же все про секс знает. И в кино видела, и в книгах читала, и даже в анатомический атлас заглядывала. И Ритка, похихикивая, ей много чего рассказывала. Так что же тогда так пугает?

А ведь для этого раздеться надо будет. Совсем. И ему тоже.

Нет, она точно не готова.

Вдох — выдох. Вот так Яра, дыши. Все хорошо. Это Гриша. Он тебя никогда не обидит. А как же сделать так, чтобы не обидеть его? Наверное, мама права, и нужно для начала спросить его, чего он сам хочет.

Да, она так и сделает.

Вот сейчас еще немного подышит и сделает.

«Гриша, это Гриша», — повторяет она словно мантру. И мантра работает, его имя оказывает чудодейственный успокаивающий эффект.

Яра выбирается из своего укрытия, умывается холодной водой. А потом тихонько выходит из ванной и видит Григория. Он стоит к ней спиной, упираясь руками в столешницу, и не двигается. Кажется, не только она тут полна переживаний.

И она осторожно подкрадывается сзади и обнимает его со спины. Спина широкая и твердая, Грач горячий и пахнет приятно, и Яра сразу понимает, чего хочет она: просто касаться его. Вдыхать запах. Получать подтверждение, что он — ее. Ну, может быть, поцеловать.

Пока так. Теперь надо узнать его мнение. Как спросить-то? Прямо?

— Г-гриша?

И чувствует, как он кладет ладонь на ее, на ту, что у него на животе. Чувствовать, как он касается ее по собственному желанию, восхитительно. Это придает смелости. И она сильнее вжимается лбом между его лопаток и спрашивает шепотом:

— А ты сейчас чего хочешь?

Гриша молчит, спина под ее грудью напрягается, и ей неожиданно становится страшно. А вдруг он скажет, что хочет, чтобы она ушла.

— Не налажать, — отвечает он прерывисто. — Чтобы все нормально было. А ты?

Мама говорила, люди в паре должны доверять друг другу настолько, чтобы иметь возможность сказать что угодно, точно зная, что партнер не осудит и попытается понять.

— Г-гриша, — но как же сложно это сказать, она прерывисто выдыхает ему в спину, — а можно мы сегодня просто… ну, просто…

Григорий выгибает шею, чтобы посмотреть на нее, но Яра хорошо спряталась, и он может видеть только ее макушку. Тогда он разворачивается в ее руках и сгребает в объятия.

Его объятия — это что-то невероятное. Потрясающее. Наверное, она никогда не привыкнет. Но это самое лучшее место из всех, где она была, где ей доводилось прятаться. А у Яры таких мест вагон и тележка. Она мастер пряток от мира и от себя.

— Яра, — немного сердито произносит он, — ты же не думаешь, что мне от тебя нужен секс?

Ну разумеется, она думает. Разве то, что люди встречаются, не предполагает секс? С другой стороны, не все же бегут в постель сразу после первого свидания. Но у них не было никакого первого свидания. Они слишком давно знают друг друга, она слишком долго добивалась его, а вчера все едва не случилось, и она не понимает, как должно быть дальше, в голове отсутствует готовый алгоритм на такой случай. И от этого совсем невыносимо. Плакать хочется.

— Яра, — снова зовет Григорий. — Ответь мне.

Мама говорила, важны искренность и честность.

Когда ей было шестнадцать лет, она ввязалась в драку в парке рядом с Конторой, потому что решила, что умнее и матерее, и ей распороли плечо раскладным ножом. Боль была ужасная, но больше она боялась, что отец узнает, потому что прекрасно представляла себе его реакцию на такую ее дурость. И она пошла не к отцу, а к Григорию. Ввалилась в его кабинет, пачкая пол кровью, капающей с рукава кофты, и зарыдала. И он разом побелел, кажется, таким бледным она не видела его ни разу ни до, ни после. Он обрабатывал ей рану и объяснял, как направить силу в нужное место, чтобы та скорее затянулась, а она умоляла не говорить отцу, а потом он сел перед ней на корточки, заглянул в глаза и попросил:

— Я не скажу, но ты должна пообещать, что расскажешь мне все честно. Яра, я не буду тебя ругать, но мне нужно знать.

Он сдержал слово и не отругал ее. Смотрел, правда, так, что она потом месяц не могла заставить себя снова встретиться с ним взглядом.

— Я тебя чему на тренировках учу? — спросил он тогда. — Соизмерять силу, думать, прежде чем делать. Видимо, плохой из меня учитель.

И вот тогда она снова заплакала, потому что лучше бы он ругал ее, а не себя. А Грач, кажется, испугался еще сильнее.

Думать, прежде чем делать… Рассказать все честно. Он не станет ее ругать. Он никогда ее не ругал, потому что его единственной просьбой всегда было не врать, и она ему не врала.

— Я не знаю, — шепчет Яра. — Не знаю. Ты взрослый мужчина. Наверное, тебе нужно и ты хочешь…

— Вот тут ты права, — кивает Гриша, она чувствует, как борода касается ее макушки. — Я взрослый мужчина, и я вполне способен себя контролировать, и я знаю, что мне нужно, а чего я не хочу. И я не хочу, чтобы ты боялась или к чему-то себя принуждала. И если тебе вдруг станет легче, то я сам не готов.

От удивления Яра задирает голову вверх, встречается с черными глазами. Как это не готов? Если верить фильмам и книгам, мужчины готовы всегда и везде, разве нет? Как к этому относиться? Он ее не хочет?

Стоп. Он сейчас ей доверился. Не судить и попытаться понять. В конце концов, она ведь…

— Я тоже, — выдыхает Яра и снова прячет лицо у него на груди. — Но это не значит, что я не хочу быть с тобой. Я сама не знаю, что не так.

— Все нормально, — Грач гладит ее по волосам, как маленькую, ей-богу. А она не маленькая. Только вот нюни распустила тут. Так что пусть гладит. — И, Яр, а вдруг ты все же решишь, что не хочешь наших отношений, давай не будем торопиться.

А вот это уже ни в какие ворота не лезет!

Яра отстраняется, бьет его по груди кулаком и тут же вскрикивает. Больно! Хватается за запястье, поддерживая кисть, сжимает и разжимает пальцы.

— Яра! Дай посмотрю!

И он смотрит. Так смотрит, что у нее внутри все переворачивается. Берет кисть в ладони, нажимает на кости почти невесомо, а Яра забывает, что ей больно. И в его движениях столько заботы, и нежности, и беспокойства, что когда он поднимает голову, чтобы что-то спросить, она наконец вдыхает и просит:

— Можно я тебя поцелую?

— Рука… — бормочет Григорий, но Яра аккуратно забирает ладонь из его пальцев.

— Уже прошло. И сама виновата. Нечего тебя бить. Так можно?

Грач слегка прищуривается, но потом взгляд его смягчается, и он кивает.

Потом она будет считать, что именно это и был их первый настоящий поцелуй. Совершенный не по ошибке, и не украденный, а такой, которого осознанно хотели они оба.

Ее первый поцелуй случился с ней на выпускном за зданием ресторана, в котором они гуляли, после двух бокалов вина с парнем из параллельного класса. Грач тогда в первый раз сказал ей, что никаких их нет и не будет, и она подумала… Впрочем, нет, думать было больно, поэтому она решила обойтись без этого. Тот поцелуй ей не понравился. Было никак. Любопытство она удовлетворила, и ушла, крутанув юбкой платья. На душе было гадко и противно, и выпускной был испорчен. А себя она так и не простила за эту глупость.

А потом она целовалась с Гришей. На новогоднем корпоративе и вчера ночью. И это были потрясающие головокружительные поцелуи, но только слишком страстные, слишком быстрые, и в первый раз он ушел, а во второй она слишком торопилась.

Сейчас же…

О, это что-то абсолютно нереальное. На грани ощущений.

Они начинают даже не с поцелуя. Легкое касание приоткрытых губ губами. Дыхание смешивается, и он дотрагивается пальцами до ее подбородка, борода щекотит кожу. Яра закрывает глаза, а потом позволяет себе шалость: слегка прикусывает его нижнюю губу, и ждет реакцию, и чувствует, как Грач усмехается, и улыбается в ответ. И целует правильно, как надо. Только все так же медленно, смакуя каждый момент, каждое касание, стремясь прочувствовать его от и до. У Григория губы мягкие, и он тоже никуда не торопится, подстраиваясь под ее ритм.

Он выше ее, и приходится тянутся, а происходящее пьянит, и ноги подкашиваются, и она прижимается сильнее в надежде, что он поймет и поддержит.

Но Грач делает лучше. Он подхватывает ее и несет на кровать, и она напрягается, но он шепчет:

— Ничего не будет.

И Яра мгновенно расслабляется, потому что точно знает, что он не обманет.

На кровать они садятся. И Яра мгновенно перебирается к нему на колени и продолжает целовать, и на всем белом свете есть только они одни, и это прекрасно. Всю жизнь Яра искала место, где можно идеально спрятаться, а оказывается, это место все время было рядом.

Ей хочется изучать и пробовать. Она понятия не имеет, где границы, но надеется, что он спокойно ей скажет, если она сделает что-то не так. Грач не то чтобы не проявляет инициативу, скорее сдерживает себя, позволяя ей вести. Поэтому она так же медленно целует его нижнюю губу, а потом верхнюю, а потом приоткрывает рот и осторожно скользит языком к чужим зубам и… встречается с его языком. Это неожиданно, и она подается назад, а Грач смеется.

— Не надо так делать? — испуганно спрашивает она, уже уверенная, что перешла черту.

— Делай, что хочешь, — шепчет Григорий в ответ.

И взгляд у него такой… Такой… Будто бы она самое чудесное, самое прекрасное, самое невероятное, что он когда-либо видел. Но ведь так бывает только в книжках, разве нет? Неужели он правда может чувствовать что-то такое по отношению к ней? Это ведь она за ним бегала, а не он за ней…

Грач послушно ждет, когда она вернется к нему, и она возвращается. Начинает сначала. И в какой-то момент ее накрывает такая всепоглощающая щемящая нежность, что она забывает про губы, целует его в нос и в щеки, и в закрытые веки, и в лоб. Ей хочется, чтобы он знал, как сильно ей нужен, и она вкладывает в легкое порхание губ по его лицу все то, что копила годами, всю ласковость, что готова ему подарить.

И он шумно выдыхает.

— Что? — снова испуганно спрашивает она.

— Н-ничего, — отвечает он. — Просто это малость слишком.

— Слишком что? — не понимает она.

— Слишком хорошо…

— Не надо?

Григорий молчит несколько секунд, словно не сможет сформулировать правильный ответ, а потом наконец выдыхает:

— Я уже сказал, делай, что хочешь.

Что хочешь. Чего она хочет? И она аккуратно давит рукой ему на грудь, укладывая на постель, и ложится рядом, устраиваясь под боком на животе, и возвращается к поцелуям, и это все так же прекрасно и восхитительно, что ей больше ничего не нужно.

— Гриш, давай свет выключим, — шепчет она.

Он щелкает пальцами, и лампочки в люстре тухнут. Эффектный жест. Можно было бы пожурить его за показушество, но с другой стороны, так им не пришлось отрываться друг от друга, и это здорово. И в темноте все проще и ближе. И он снова обнимает ее, впрочем, не позволяя себе ничего лишнего.

Яра вновь целует, потом подается вперед — лоб к лбу, нос к носу — и шепчет:

— Мне так понравилось спать с тобой в обнимку. Я никогда так хорошо не спала. А можно сегодня так же?

— Можно, — тоже шепотом отвечает Григорий.

И Яра снова благодарно целует, а потом находит ухо, проходится по его кромке губами, проводит носом вдоль линии шеи.

— Яр, не делай так, — вздрагивает Грач.

— Неприятно? — уточняет она.

— Наоборот, — поясняет он, и Яра мгновенно вспыхивает.

Да, пожалуй, не стоит дразнить голодного медведя. Поэтому она возвращается к губам. Широкая ладонь ложится ей на затылок, медленно движется вдоль спины, словно он хочет убедиться, что она осязаема, что она — реальна, а не плод его воображения. И это длится, и длится, и длится. А потом они спят в обнимку, как он и обещал.

И пока что Яре этого хватает.

И весь следующий месяц так и продолжается, только ей больше не нужно отсиживаться на холодном кафельном полу в ванной, чтобы набраться решимости выйти к нему. Спрашивать и говорить не всегда легко, но она справляется. Григорий не торопит, ни о чем не просит и в общем-то выглядит абсолютно довольным жизнью. Она ночует у него, обычно в выходные, но несколько раз остается и в будние дни, и в какой-то момент решает, что ей в его квартире позарез нужны некоторые вещи: зубная щетка, домашняя одежда, сменное белье и сорочка, и это все переезжает к нему. Яра пытается что-то готовить, как правило получается из рук вон плохо, но если Грач поспевает на помощь вовремя, то это даже можно есть. Они ужинают, и разговаривают обо всем на свете. Яра рассказывает ему про свою студенческую жизнь, про преподавателей, про все, что произошло за те два месяца, что они молчали. Про два заваленных и потом с трудом пересданных экзамена, про которые никогда не узнают родители. Про то, как она не решилась подать заявку на конкурс, а потом ругала себя, потому что конкурсные работы были из ряда вон плохие, она могла бы лучше. Про подругу Ритку, которая яркая и красивая, а она на ее фоне малость курица…

Грач рассказывает ей забавные случаи из своей молодости, показывает фотографию родителей, и она, не удержавшись, восклицает: он вылитая копия отца. Тот умер, когда Григорию было всего восемнадцать: инфаркт за рабочим столом. Грач говорит об этом так, что даже неискушенная жизнью Яра понимает: он до сих пор не смог до конца пережить эту утрату. И она снова забирается к нему на колени и обнимает, и гладит по волосам, и он прячет лицо в сгибе ее шеи, и Яра думает, что, наверное, вот это вот и есть отношения. Когда можно доверить самое ценное и получить взамен немного поддержки и любви. Немного, потому что она вовсе не уверена, что способна дать ему достаточно.

Иногда они ходят вместе в магазин за продуктами, или смотрят кино, но разговоры все равно остаются любимой Яриной частью их совместного времяпрепровождения. И это удивляет ее. Она думала, все будет не так. С другой стороны, ей уже все равно, как оно должно было быть, ей нравится, как у них есть. И ее мама в очередной раз оказалась права, когда говорила, что секс хорош в дополнение к отношениям, а не вместо них, и уж точно им не тождественен.

Эйфория никуда не уходит: мир прекрасен, она влюблена в него как никогда и ей больше никто не нужен.

А потом они выключают свет и идут спать, и оба знают, что это только так называется и что уснут они еще не скоро. И поцелуи и ласки становятся все откровеннее, и одежды с каждым разом остается все меньше и меньше. И Яра все чаще чувствует, что, наверное, она готова сказать «давай», но что-то останавливает ее. Пока что ей нравится просто изучать. Целовать и гладить, искать способы заставить его млеть без всякого секса. Ей теперь кажется, что это очень важно. И она тратит часы на то, чтобы водить пальцами по его груди и спине, запоминать рельеф мышц, и в такие минуты он прикрывает глаза и улыбается, словно большой кошак, пригревшийся на солнышке. И она уверена, что ему это нужно. Грач какой-то недоласканный. Ей, выросшей в семье, где все все время норовят друг до друга дотронуться, обнять, поцеловать, это непонятно.

И она все еще помнит о том, что он ей сказал. О том, что тоже не готов. А у него и правда полно границ и блоков. Он все никак не может начать касаться ее где-то, кроме спины, рук и боков, и в конце концов Яра сама берет его руку, успокаивающе целует в ладонь и кладет себе на грудь. Несколько мгновений они просто смотрят друг другу в глаза, а потом он сжимает пальцы чуть сильнее, и она улыбается в ответ, хотя ощущение немного странное, и она не готова сказать, нравится оно ей или нет. Но он быстро отпускает, а потом Яра постепенно привыкает к таким прикосновениям, и все хорошо. А вообще же он становится все более и более открытым, и берет на себя все больше инициативы…

…И однажды касается внутренней стороны ее бедра, и это прикосновение обжигает, Яра замирает в попытке переварить то, что чувствует, а он воспринимает это как «нет».

— Нет, можно, — шепчет Яра, пытаясь справиться с дыханием и с разочарованием, которое нахлынуло, когда он убрал ладонь. — Верни.

И он осторожно возвращает, все так же смотрит ей в глаза, и Яра радуется, что вокруг них темно, а он ведет ладонь вверх, касается пальцами промежности сквозь ткань ее трусиков и дотрагивается выше, и это ни с чем несравнимое ощущение, все внутри сжимается, когда он надавливает пальцем на клитор, начинает массировать. Яра выдыхает и, кажется, стонет или всхлипывает, но этого недостаточно, она знает откуда-то, что может быть лучше, если убрать все преграды, ей хочется ближе, и она просит:

— Сними.

Приподнимает бедра навстречу, и он стягивает последнюю оставшуюся на ней деталь одежды, и она наконец чувствует его как надо. И цепляется за его руку, прячет лицо у него на груди, мычит что-то ему в ребра, потому что это слишком, слишком много, она и не знала, что так может быть, но все равно шире разводит ноги, потому что хочется еще, и в какой-то момент ее накрывает, и она кончает, прикусывая губу, и это действительно сродни небольшому взрыву.

— Гриша, — шепчет она, едва ворочая пересохшим языком, желая, чтобы он остановился, — я все.

Ее трясет, и ей хорошо и стыдно одновременно. Вот что он теперь о ней подумает?

Григорий оценивает ее состояние и, кажется, оно ему не нравится.

— Яр, ты в порядке? Я что-то сделал не так?

Она не в порядке. И она сама не понимает, почему нет. Ей хочется сжаться в комочек и заплакать, но он обнимает, и сразу становится легче.

— Все хорошо, — шепчет она. — Просто… как ты говорил? Слишком хорошо.

— Точно?

— И немного стыдно…

Последнее губами по коже. То, что волнует. Но он все равно слышит.

— Тебе нечего стыдиться. И уж точно не передо мной.

Она пытается прильнуть поближе, и в бедро упирается его стоящий член. Нет-нет, не сейчас, сейчас она не готова. От пережитого бы отойти. Но все проходит, и ее отпускает, и Яра делает то, на что способна пока только в темноте под одеялом и в его объятиях, то есть именно так, как сейчас и есть: она опускает руку вниз, аккуратно прикасается к его члену и обхватывает. Она не знает, чего ждать, поэтому ничего и не ожидает, но он оказывается большой и твердый. Через ткань пижамных штанов непонятно, какой он на ощупь, но в ней уже поднимается волной интерес, и он гасит даже смущение. Яра пытается переварить полученные сведения, и за всем этим не замечает, как напрягается Григорий.

— Яра… — выдавливает он, и она отдергивает руку.

— Неприятно? Если нельзя, я больше не буду…

— Приятно, просто… ну…

Ему еще тоже не все легко проговорить, и Яра послушно ждет, когда он справится с собой.

— Ты хочешь продолжения? — наконец выдает он.

— Я просто потрогать, — выпаливает Яра и краснеет, прекрасно понимая, как прозвучала эта фраза.

— А, ну ладно тогда, — внезапно легко соглашается Григорий.

— А можно прямо… ну… потрогать? — шепчет Яра.

Хорошо, что создавая свет, боги не избавились от темноты насовсем, а то сейчас стало бы в мире на одну Яру меньше.

— Можно, — разрешает он и целует ее в лоб. — Я тебе уже говорил, делай, что хочешь.

И Яра запускает ладонь под резинку его штанов и боксеров и находит объект своего интереса. Член теплый, гладкая кожа скользит под пальцами, и даже так хорошо чувствуется рельеф вен.

— Ух ты! — не сдержавшись, выдает Яра, и Гриша смеется в ответ, отчего ей кажется, что она сейчас окончательно сгорит от смущения.

Но руку она не убирает, обхватывает ладонью, проводит туда и обратно, и Григорий перестает смеяться, она слышит, как тяжело он сглатывает. Вот как, значит?

И она повторяет свой трюк еще и еще раз, под штанами неудобно, но она боится попросить снять, потому что она и так уже голая, и он тогда тоже окажется голым и… Нет, пока рано. А Григорий тем временем упирается лбом ей в плечо и дышит рвано и через раз, а потом… Ого! Вот это да!

Яра еще раз проводит ладонью, собирая с головки члена сперму, а потом убирает руку.

— Я все правильно сделала? — шепотом спрашивает она, впрочем, жутко довольная собой.

— Яра… — шепчет он вместо ответа, но как всегда умудряясь вложить в звучание ее имени все, что хотел сказать.

И в благодарность за это она целует его в нос.

— Я схожу, руку помою, — немного смущенно произносит она и выскальзывает из постели, не одеваясь и ни во что не заворачиваясь.

В ванной она моет руки, на минутку ныряет под душ, а потом, вытеревшись, какое-то время смотрит на себя в зеркало и не может поверить: она только что довела его до оргазма. А он до этого ее. И она больше не стесняется ходить перед ним голой. Вот он — ее Рубикон. И это что-то невероятное.

Яра улыбается себе в зеркало, отмечая, как блестят глаза, и выходит из ванной, а у двери обнаруживается Григорий.

— Я быстро, — обещает он, бросив на нее внимательный взгляд, явно желая убедиться, что все в порядке.

Он и правда быстро. Возвращается в постель, и прижимает ее к себе крепко-крепко, и они так и засыпают, а она так и не одевается.

А почти утром, незадолго до рассвета, когда легкая синь уже осветила комнату достаточно, чтобы видеть, Яра просыпается от того, что Гриша целует ее в основание шеи. А потом чуть выше и еще, под линию роста волос, скользит губами вдоль позвоночника, туда и обратно. Глубоко вдыхает и протяжно выдыхает, и борода и его дыхание оставляют след на коже, а пальцы правой руки, что лежат у нее на животе, выводят узоры вокруг пупка. И Яра понимает: вот так оно и случится. И это осознание не доставляет ей ни малейшего дискомфорта, она спокойна и уверена. Вот теперь она точно готова. Она хочет этого. Прямо сейчас.

Но, наверное, нужно дать ему какой-то знак. И она делает то, что подсказывают ей инстинкты: подается ягодицами назад, и чувствует, как Григорий гладит ее по бедру и как его пальцы снова тянутся к клитору. А вот это уже совсем не то, что ей сейчас надо, и она резко сжимает бедра. Григорий поспешно убирает руку, но Яра разворачивается к нему лицом.

— Давай, — предлагает она, прекрасно зная, что он поймет, и просит, пока решимость не закончилась. — Без всяких прелюдий.

Грач смотрит на нее так серьезно, будто она ему не секс предлагает, а свою почку.

— Ты уверена? — спрашивает он.

— Да, — просто отвечает Яра и улыбается, приподнимается и трется носом о его нос — простое действие, которое раз за разом вселяет в нее покой и умиротворение.

— Ладно, — выдыхает он и целует ее.

И Яра думает, что они вот сейчас и начнут, но Грач снова отстраняется и тянется к тумбочке.

— Очень неловкий, но необходимый момент, — нервно смеется он.

Ах да, презервативы. В Яре снова просыпается первооткрыватель. Ей хочется взглянуть, как это будет, и уж тем более наконец увидеть то, с чем она так плотно провзаимодействовала прошлым вечером. И она садится в позу лотоса и смотрит. Что ж, вживую выглядит так же хорошо, как и ощущалось.

Ладно.

Ладно…

Она снова чувствует легкое беспокойство. Но это ведь нормально — волноваться перед таким важным событием. Сердце берет разгон, и дышится тяжелее, и…

— Захочешь остановиться, скажешь, — серьезно говорит ей Григорий. — В любой момент. Поняла?

Яра неуверенно кивает. Чего уж тут непонятного? Только прямо вот вообще в любой можно? Или все же есть какая-то черта? Наверное, нет смысла уточнять, разберется в процессе, не маленькая…

А Гриша тем временем вновь находит ее губы своими, и она вновь расслабляется. Пожалуй, если он не будет выпускать ее из объятий в процессе, то все пройдет хорошо. Григорий целует ее лицо, и шею, и грудь, и живот, и бедра, и это очень приятно и просто прекрасно, а потом его глаза снова оказываются напротив ее.

— Постарайся расслабиться, — не без волнения просит он, гладит ее по волосам. — Представь, что мы на тренировке, отрабатываем что-нибудь вдвоем.

Его забота безумно приятна. Только вот про тренировку он зря, потому что…

— Ты не поверишь, сколько раз на тренировке я представляла, что мы что-нибудь с тобой отрабатываем…

— Яра…

А что? Пусть тоже поволнуется… Но по тому, как он сглатывает и отводит глаза, Яра вдруг понимает: не она одна отвлекалась во время их спаррингов. Мать ее — женщина… Ей смеяться хочется. Нужно будет обязательно расспросить, только не сейчас…

Зато теперь она снова полностью спокойна. И к ней возвращается ее обычный бесшабашный настрой, желание поражать и брать нахрапом, которыми она прикрывает свою неуверенность, но которые сейчас, рядом с Григорием, оборачиваются чем-то настоящим. Ее сутью.

Как хорошо быть собой.

— Я готова, — говорит она, призывно разводя колени. — Давай уже. Просто представь, что мы на тренировке.

Григорий внимательно смотрит ей в глаза, и Яра приподнимается и целует его в нос, и кажется, это его убеждает.

— Все хорошо, — шепчет он в ответ на то, как она хватается за его плечи, когда он аккуратно толкается в нее первый раз. — Расслабься. Все хорошо…

На самом деле Яре почти не больно. Так, неприятно, можно потерпеть. Но его слова вовсе не лишние, и сейчас они действительно ей нужны, потому что то, что сопротивляется в ней, имеет не только физическую, но и психическую оболочку. И его слова — это то, что нужно, чтобы преодолеть и ее тоже. Зато потом Гриша входит в нее и останавливается, чтобы она привыкла, и ее поражает это новое неизведанное чувство — ощущение заполненности, целостности. Словно до этого она была лишь частью самой себя, и вот наконец нашла недостающий фрагмент. Она успокоено выдыхает и прижимается ближе, чтобы ощутить себя в полной безопасности, чтобы окончательно слиться с ним, почувствовать их как единое целое. А он, явно не страдая теми же романтическими бреднями, начинает двигаться.

Неприятно и приятно одновременно. И одновременно верится и не верится, что это происходит на самом деле. Ей хочется что-то сделать, и при этом не хочется мешать ему, и она целует его в плечо, и в шею, и в ключицу, и везде, до куда достает, и он сам находит ее губы, и поцелуй выходит глубоким и благодарным. Григорий движется размеренно, не быстро и не медленно, самое то, чтобы привыкнуть и прочувствовать, и Яре нравится этот неспешный темп, ее успокаивает отсутствие чрезмерной страсти, которую так любят описывать в книгах и показывать в кино. Ей не хочется страсти. Ей хочется его. Всего. Целиком. Чтобы он принадлежал ей. И вот сейчас это именно так. И ей важно насытиться каждым моментом, и чтобы ничего не отвлекало.

А потом Григорий немного ускоряется, и вот так уже куда лучше и интереснее. Яра откидывается на подушку и с удивлением обнаруживает, что в процессе очень сложно дышать, но воздух словно и не нужен, но потом все равно ловит немного, и выдыхает то, что ей сейчас кажется самым важным.

— Гриша… Я люблю тебя…

Не то чтобы она ни разу не произносила эту фразу за последний месяц. Произносила, конечно. Несколько раз точно. И шутливо, и серьезно. Но явно не так, как это вышло теперь.

Судя по всему, для него эти слова становятся спусковым крючком.

— И я тебя, — шепчет он в первый раз за месяц.

А дальше Яра ныряет в круговорот ощущений и эмоций и позволяет себе утонуть в нем. Погрузиться в Григория без остатка и отдать ему все, что у нее есть.

После Яре кажется, что внутри она больше, чем снаружи, и ей тесно в собственной коже, и лишнее находит выход, проливаясь слезами.

Глупо-то как. Она же не какая-то там экзальтированная девица, чтобы рыдать по поводу и без. Она пытается незаметно вытереть слезы о подушку, но Григорий аккуратно разворачивает ее лицом к себе.

— Все хорошо? — спрашивает он.

И тогда Яра улыбается ему. И сама чувствует, что улыбка выходит шальная и абсолютно счастливая. Грач улыбается в ответ. Он выглядит расслабленным и довольным одновременно, каким бывает очень-очень редко.

— Все нормально, так бывает, — он вытирает слезы с ее щек большим пальцем. — Хочешь шоколадку?

Шоколадку? Он серьезно?

— Хочу, — осторожно соглашается она, — но сначала воды.

И Гриша приносит ей стакан воды, а потом как по волшебству достает из тумбочки плитку, вскрывает, отламывает кусочек и кладет ей в рот. Даже двигаться не нужно… Долька приторно-сладкая, тает на языке. Вообще Яра предпочла бы не молочный шоколад, а горький, но для такого случая это именно то, что надо. И вообще, если верить ощущениям, она в сказке… И для этого нужно было всего лишь лишиться девственности? Что ж ей раньше-то никто не сказал?

Впрочем, не всего лишь. А именно с ним.

Она рассасывает дольку и проглатывает, и Гриша протягивает ей еще. Яра чувствует себя птенцом, которого кормит заботливый родитель.

— Как это тут оказалось? — спрашивает она, глотая третий кусочек.

Григорий вдруг краснеет.

— Ну, я готовился, — отводит глаза он.

Вот это да. Так правда бывает, или ее сбила машина, и она сейчас в коме, вот мозг и сочиняет для нее истории поприятнее?

— Ты в курсе, что ты самый лучший?

Самый надежный. Самый-самый. Ее.

Гриша смущенно улыбается в ответ и тоже кладет себе в рот кусок, смакует.

— Просто хотел, чтобы все у тебя в первый раз было как можно лучше. Как правильнее.

— У тебя получилось, — отвечает Яра и пристраивается ему под бок. — А у тебя как было?

Григорий смеется, но смех этот какой-то горький.

— В общежитии, быстро и сумбурно, с дверью, подпертой стулом. Не то чтобы я ее сильно хотел, но ситуация располагала, она явно этого ждала, а мне стало стыдно отказать. Больше мы не пересекались. Яра, ты точно в порядке?

— Лучше всех, — она трется носом о его ребро.

Его кожа пахнет потом. Приятный запах. Яра касается языком. На вкус терпко и солоно.

— Ты была великолепна.

Что? Она снова поднимает на него взгляд. Черные глаза смотрят с нежностью.

— Я же ничего не делала, — шепчет она.

— Неправда, — качает головой Грач. — Ты мне доверилась, открылась, не зажималась. Это многого стоит.

Яра покусывает язык. У нее сто сомнений по этому поводу, и одно из них тянет руку выше всех.

— А тебе хоть немного было хорошо?

— Вообще нет, — усмехается он. — Поэтому я и кончил.

Нет, ну это невыносимо!

— Гриша! Давай без шуток! Я очень переживала, что тебе со мной не будет хорошо. Я же неопытная совсем и не знаю, как и что делать…

— Ты сейчас серьезно?

— Серьезней некуда…

— Яра, ты была прекрасна, восхитительна и аппетитна, как булочка с кремом. И я получал кайф уже просто от того, что это была ты.

Булочка с кремом? Видела она, как он уплетает эти самые булочки, так что это точно комплимент. Ладно, пока что ее устроит, а потом она найдет способ поднять уровень своей компетентности в данной сфере. У них же теперь много ночей впереди, правда? И не только ночей… И кстати…

— А что ты там представлял про нас во время тренировок?

— Яра!

И снова смущается. Да сколько можно-то! Все, уже все случилось, запретных тем не осталось, пусть успокаивается.

— Нет, ну мне интересно, — налечь сверху, грудью на грудь. Теперь можно не переживать из-за прикосновений. Любых. И это здорово. — Я хочу знать все в подробностях. И вообще, вдруг мне понравятся твои фантазии, и мы воплотим их в реальности?

Брови вверх, глаза побольше и улыбку как можно более многообещающую.

А он даже не краснеет. Пунцовеет. О-о-о… Вот теперь она точно от него не отстанет.

— Так, Яра, все, угомонись. Теперь нас ждет проза жизни.

— Что? — непонимающе хмурится она.

— Душ. Пойдем. Или, если хочешь, иди первая…

— Нееет, — тянет Яра, — пошли со мной. А то вдруг там такую аппетитную и великолепную меня кто-нибудь съест. А я так и не узнаю, о чем были твои мечты.

— Еще один вопрос, и ты пойдешь одна.

Яра вздыхает и садится на кровати, невинно хлопая ресницами. Вот она — вся такая послушная. А правду она все равно выпытает. Она упертая.