Пена дней. Пузырь первый. Флешбэк

Год назад

— Гриш, стоп, я больше не могу.

Шест со звонким стуком летит на пол, несколько раз подпрыгивает, прежде чем окончательно успокоиться, и звук эхом разносится по пустому тренировочному залу, в котором они одни. Яра падает спиной на мат, закрывает глаза, дышит тяжело и часто, грудь вздымается и опадает, пот покрывает кожу, угольно черная тонкая прядь волос выбилась из косы и приклеилась к виску, проползла змеей на щеку… Она запрокидывает голову, тянет сначала в одну, потом в другую сторону, разминая шею, потом заводит руки назад, сцепляет ладони в замок и вытягивается в струну. Поясница прогибается над матом…

И всё это не открывая глаз.

А это значит, что он может смотреть на нее сейчас.

Лучше бы он ослеп. Наверное, это единственный способ перестать это делать.

— Прости, я сегодня не в форме, — вздыхает Яра. — Надо было позвонить тебе и отменить тренировку, но думала — справлюсь.

Она заканчивает свою разминку, и дыхание у нее постепенно выравнивается. Капля пота скользит с подбородка вниз по шее, стекает в яремную впадину, а из нее — в разрез майки. Грач не сдерживается: сглатывает и облизывает губы. Он почти уверен, что она это все не специально, потому что и правда выглядит уставшей, но от этого еще хуже.

За те мысли, что сейчас одолевают его, где-то в аду черти уже заранее жгут костер в его честь и подливают масла на раскаленную сковородку. И, видят боги, он это заслужил уже тем, что до сих пор не выколол себе глаза, раз не может отвести их от нее.

Но если единственное, что ему суждено — это смотреть, то почему он не может позволить себе даже этого? Жизнь и так была к нему не особо милостива, так зачем ему было дано еще и такое испытание? Зачем ему послали эту девочку, совсем ребенка даже в свои восемнадцать. Эту девочку, которая слишком доверяет ему. Эту девочку, которая восемь месяцев назад призналась, что любит его. Как будто бы она может знать, что такое любовь.

— Ладно, — говорит Яра, все еще не открывая глаз, — я в душ и домой.

Черт. В штанах тесно. Григорий поспешно отворачивается и идет на выход.

— Инвентарь собери, — хрипловато кидает он. — Я буду в кабинете, если захочешь попрощаться.

И ведь зайдет. Всегда заходит.

Стояк такой, что физически больно. Григорий пытается продышаться, но это мало помогает. Можно, конечно, решить проблему просто, но он знает, чье лицо всплывет перед ним, если он начнет… Нет.

Нет.

И он идет в пустую мужскую раздевалку, раздевается и встает под душ, вывернув кран с холодной водой. Спину сводит судорогой.

Не думать о ней, не думать, не думать…

И постепенно тело подчиняется ему. Так бывает всегда, это всего лишь вопрос времени. Он потратил много лет, добиваясь идеального самоконтроля, и хотя Яра успешно доказала ему, что он так и не достиг поставленной задачи, кое-какие результаты все-таки есть. Главное не думать о том, что в душевой через стенку она совершенно одна, и вода стекает по ее обнаженному телу…

Да чтоб тебя!..

Ему вверили ее, дабы оберегать и защищать, а не тащить в свою жизнь и постель!

Григорий бьет кулаком по кафельной стенке, и плитка трескается, а с костяшек, мешаясь с ледяными струями, на пол струится разбавленная розовая кровь. Он ждет, пока боль не становится слабже, а значит, не такой отрезвляющей, и направляет силу в ладони, залечивая ссадины.

С этим нужно что-то делать, иначе он сойдет с ума. Пусть ее тренирует кто-то другой. Сергей неплох. Он понаблюдает пару тренировок, и если все будет хорошо, то можно будет передать ему ее насовсем.

В груди поднимается и разрастается волна гнева напополам с ревностью. Передать! Что значит «передать»?!

Так, это просто неудачно подобранное слово. Нужно успокоиться. Еще срыва ему тут не хватало. Особенно, на почве похоти. Вот будет хохма.

Грач пытается уесть сам себя посильнее, но все его усилия пропадают даром, потому что это не только похоть, и он это знает. Это болезненное желание защищать, опекать, подарить ей этот чертов мир на блюдечке и себя на нем же вместо бантика. Он ничего не может ей предложить: он стар для нее, без конца пропадает на работе, у него нет нормальной квартиры, зарплата не самая высокая, он не ездит на люксовых иномарках, не катается по заграничным курортам, в общем, не хватает звезд с неба. Что он может дать ей кроме самого себя? Но ведь он сам — это так ничтожно мало…

Он мог бы позаботиться о ней. А могут ли это сделать те сопляки, что вьются вокруг нее, прося о взаимности.

О взаимности… Знает он, о чем они просят. И ее — вот всю ее такую тоненькую и хрупкую словно птичку, которую можно сломать двумя пальцами — ее в чьи-то руки? А вдруг эти руки окажутся недостаточно нежны с ней, недостаточно терпеливы? А если они причинят ей боль? Он может потом сломать их в стольких местах, что ни один целитель не соберет обратно это крошево из костей, но это уже не исправит содеянного. А ведь Яра ранима, как первый весенний цветок, и она прячет это за напускной бравадой и часто показной дерзостью, но он знает, он видел, потому что она всегда честна с ним.

Григорий глубоко дышит, пытаясь унять бурю внутри.

Рано или поздно это все равно случится. Она встретит того, кто сможет добиться ее расположения и доверия. И этому ему она будет дарить свои смех, улыбки и слезы, свои радости и горести, всю себя. А про него она забудет, и это будет к лучшему. И этот кто-то не обязательно окажется последним козлом, как бы сложно это не было признать. Вполне вероятно, что это будет хороший умный парень, вполне ее достойный…

Достойный!.. Как будто бы это возможно: быть достойным ее! Не то чтобы Григорий возвел ее на какой-то пьедестал. Нет. Просто это Яра. Ярое пламя на ветру. И чьи ладони окажутся достаточно крепки, чтобы держать этот огонь, даже обжигаясь? А она умеет обжигать или скорее не умеет контролировать пожар внутри себя, и регулярно оставляет ожоги на себе и на других. На нем, например.

Мы же все все равно останемся друзьями, правда?

Тогда, восемь месяцев назад, когда она перед школьным выпускным решила вдруг заговорить о своих чувствах, он не должен был пойти у нее на поводу. Нужно было прекратить все встречи, порвать все связи раз и навсегда. Но он не смог. Она смотрела так, будто его отказ убьет ее. Ярко серые глаза цвета неба перед бурей. Он летал в этом небе, он знает, какого там. Воздух напоен электричеством, и от каждого вдоха можно задохнуться.

Григорий вытирается, одевается и идет к себе в кабинет. И ждет звука шагов по коридору: в этот поздний час в отделе осталось не так много народу.

И Яра заглядывает в дверь.

— Я домой, — говорит она. — До понедельника.

— Волосы хорошо просушила? — хмурится он. — Шапку надень.

Яра послушно достает из пакета шапку, нахлобучивает на голову и победно улыбается. Иногда ему кажется, что она игнорирует этот предмет гардероба специально, чтобы он напомнил. Непослушные черные пряди лезут во все стороны, и так хочется подойти и заправить их. Всего одно движение пальцев под линию вязаных петель. Всего одно прикосновение…

— Вот теперь до понедельника, — кивает Григорий.

До понедельника он успеет передать ее Сергею, но ей об этом знать пока не обязательно.

Она снова улыбается, взмахивает рукой на прощание и упархивает в коридор. Миг — и ее нет.

Григорий изо всех сил трет лицо ладонями, пока оно не начинает гореть.

А потом собирает вещи и едет домой. Дома он падает в постель, закрывает глаза и заставляет себя заснуть. Он терпеть не может эту технику, она напоминает ему самоубийство, но он пользуется ею из раза в раз, потому что она эффективна. Потому что обычно благодаря ей он спит без снов.

Но в этот раз все идет наперекосяк, и случается страшное. Во сне к нему приходит Яра. Она улыбается ему, и он падает в ее серые глаза, а она падает рядом с ним на мат — податливое тело, отвечающее ему с жаром и пылом неопытной юности, — и тренировочный зал уносит далеко в предгрозовое небо, и они только вдвоем, «я люблю тебя», — шепчет Яра, кожа блестит от пота, прядь волос приклеилась к виску, «я люблю тебя», — бесконечным рефреном, сводящим с ума, и он горит от желания дать ей хоть что-то, то, что умеет, пусть ей будет хорошо, он сможет о ней позаботиться, и ее тело выгибается ему навстречу — пьяняще хрупкое и доверчивое, «Яра…» — шепчет он, проводит губами по выступающей мышце на шее, сцеловывает пот с подбородка, тянется к губам и…

Просыпается.

Стояк колом. И Григорий знает, что ледяной душ больше не поможет.

Наверное, он уже перешел за черту, если она снится ему в таких снах. Наверное, для него все уже решено. А раз так… И он решает, что позволит себе это только один раз.

Стоит закрыть веки, и образ из сна возвращается к нему, а потом оборачивается воспоминанием о Яре, лежащей на мате, Яре, заводящей руки за голову. И он позволяет себе мысленно сжать эти запястья, и взглянуть в широко распахнувшиеся глаза, и догнать губами каплю пота, скрывшуюся в разрезе майки. Долой майку, долой все. А взгляд у нее озорной и беспечный, и она довольна и счастлива. Она смеется ему в губы, и подставляет под поцелуи шею, и он представляет, что волосы у нее не в косе, а распущенные, и все-таки убирает назад непослушные пряди, лезущие ей прямо в глаза. И вот она вся — его, и улыбается ему, и он на мгновение позволяет себе поверить, что это правильно и это именно то, что ей нужно. И он вкладывает в ее уста свое имя, оформляет его в ее голос. Так, как его произносит только она.

И кончает. А потом еще долго лежит, тупо глядя в белый квадрат потолка и пытаясь найти хотя бы одну причину, чтобы не выйти прогуляться через окно прямо сейчас.

Но Яра сказала «до понедельника».

А он больше никогда не сможет посмотреть ей в глаза, и это кара, достойная его преступления.

Она никогда не будет его. Все, что у него есть — мечты и фантазии. Надо просто смириться… В душе что-то рвется с болезненным всхлипом.

Грач встает и идет в ванную, чувствуя себя вполне мертвым.