История восьмая. О Грише

— Не жалеешь, что не сказал? — спросила Яра, когда молчание, повисшее между ними в такси, затянулось.

— Нет, — ответил Григорий. — Скажем позже.

Позже — это когда скрывать станет уже невозможно.

Сегодня он решил так и знал, что это решение — единственно верное.

Сегодня был день рождения его матери. Единственный день в году, когда они с братьями собирались вместе. Каждый раз после встречи с ними Григорий чувствовал себя так, будто провел совещание с вышестоящим начальством, где его чихвостили в хвост и в гриву, а по пути назад влетел в ведро с помоями. Он давно вырос и научился держать оборону, а братья давно не нападали целенаправленно, но ощущение никуда не делось. Он терпеть не мог эти встречи. Наверное, они тоже. Но все они так или иначе любили свою мать и устраивали их ради нее, стараясь держать за столом вооруженный нейтралитет.

К этой встрече Гриша готовился загодя, потому что собирался преподнести матери особый подарок. Сообщить, что она дождалась и через семь месяцев сможет взять на руки еще одного внука. Но увидел братьев и понял, что не сможет. И матери отдельно сказать не сможет, потому что она обязательно им расскажет.

Василий налил ему в стопку водки и потянулся бутылкой к той, что стояла для Яры, но Грач накрыл ее ладонью.

— Она лечится и пьет антибиотики, ей нельзя.

— И что, не выпьет за день рождения любимой свекрови?

— Выпьет. Сок.

— Что за…

— Васенька, — попросила мама, — не надо…

Василий скривился, но отстал, хотя по мере опьянения еще несколько раз за вечер настойчиво пытался убедить Яру, что от одной стопки ей хуже не будет, а станет только лучше, ибо спирт изгоняет все болезни, даже врачи советуют, и вообще, тут и вино есть, и шампанское, он же не ограничивает в выборе. Его жена все клала ладонь ему на плечо, но он нервно ее стряхивал.

Андрей говорил мало. Григорию казалось, что брат не смог простить ему назначение на должность начальника Отдела безопасности после отставки Сокола. Андрей хотел, чтобы он оставался неудачником, иное рушило его стройную теорию о том, что их младший брат был полной копией отца.

Борис всегда был наиболее лоялен к нему. Но за весь вечер так ни разу к нему и не обратился.

И Григорий все больше убеждался, что не рассказать — правильно.

Странно это было. Он был настолько счастлив, что его жена носит под сердцем его ребенка, что готов был проорать об этом всему миру. Всему миру за исключением трех человек, связанных с ним родством крови. От этих трех человек он готов был скрывать эту новость до последнего. Ему было мерзко представить, как они станут обсуждать его ребенка. Как обсуждали Яру когда-то. Слишком молодую. Да еще и дочь его начальника. Вот и наш Гришенька оказался не таким чистеньким, каким всегда пытался казаться…

Семейное застолье текло своим ходом, Андрей, Борис и Василий мерились успехами в бизнесе, а Григорий в какой-то момент поднял глаза и споткнулся о висящий на стене портрет: его отец и он восьмилетний с братьями. Их последнее совместное фото. И неожиданно нахлынули воспоминания. Ни этот портрет, ни их семейный фотоальбом, который так отчаянно собирала мать в попытке перебрать их прошлое, изобразив его таким, каким оно могло бы быть, не могли рассказать о его семье ничего. И это было хорошо, потому что Яре почему-то нравилось смотреть эти фотографии, и лучше ей было не знать, что стоит за ними…

Его отец был сотрудником милиции и вечно пропадал на работе. Мама преподавала в школе и пыталась воспитывать сыновей, но не очень успешно, наверное, потому что больше их жалела. Сколько Григорий помнил, они жили бедно. Ютились вшестером в двухкомнатной квартире. Питались совсем просто. Донашивали вещи друг за другом. И сколько помнил, братья были этим недовольны. И в то время, как Гриша видел в своем отце героя, они видели в нем причины всех их бед.

Однажды, когда Григорий учился в первом классе, учительница объявила открытый урок и предложила детям привести отцов, чтобы те рассказали про свои профессии. Гриша тоже позвал своего. Тот обещал, что подумает. Гриша ждал его до самого звонка. И потом всю перемену. И весь день. Может быть, папа просто ошибся со временем?

Домой он пошел сразу после школы. А там не выдержал, разрыдался и спросил у матери, которая готовила ужин, почему отец не пришел.

Мама села на табуретку, вытерла руки о фартук.

— Ты ведь знаешь, кем работает папа? — вздохнула она.

Григорий кивнул. Конечно, он знал.

— Твой папа делает очень важное дело, — продолжила мать. — Он защищает людей. И если он будет проводить все время с нами, то кто-то может пострадать.

Гриша запомнил этот ответ. И этот ответ вдохновил его. Выходило, что его отец был героем. Его одноклассник Пашка всем рассказывал, что его папа космонавт, поэтому не живет с ними, зато пишет ему письма, а Витька из соседнего подъезда хвастался, что его папа был летчиком-испытателем и погиб. Его мама ему даже фуражку показывала… И теперь оказалось, что отец Григория был не хуже. А может быть даже лучше. Потому что космонавт и летчик-испытатель — это здорово, но они не спасают людей.

И Гриша решил во всем равняться на отца.

А тем временем за окном гремела перестройка. Братьям хотелось носить вареные джинсы и слушать модную музыку. Буря разразилась, когда Грише было восемь. Андрей где-то раздобыл пластинку с песнями Beatles. Отец вернулся домой чуть раньше, чем обычно, услышал, сломал ее о колено и выкинул осколки на улицу из окна. Старшему брату было семнадцать. Он молча собрал вещи и ушел из дома. Мама плакала. Борис, которому тогда было пятнадцать, заявил, что отец сам застрял в прошлом и не дает вырваться им. Впервые на памяти Гриши отец схватился за ремень. Мать кинулась ему наперерез. Внезапно заплакал двенадцатилетний Василий. Гриша спрятался в шкафу в коридоре и просидел там до самого вечера…

Андрей не вернулся. Бориса отец так и не выпорол, но лишил карманных денег на полгода и установил комендантский час. Однако его авторитет был окончательно подорван, и он чувствовал это. Воодушевленные примером брата, Василий и Борис больше не желали подчиняться. Начались скандалы. Отец строжился, братья злились и отыгрывались на Григории как на самом слабом, требуя, чтобы он тоже признал, кто виновен во всех их бедах. Григорий отказывался это делать. Приходилось терпеть постоянные упреки и издевки, любой его промах расценивался как доказательство его несостоятельности, доказательство того, что он такой же, как отец, и приходилось прятаться, и стараться не высовываться, и возвращаться домой как можно позже… Уже подростком Григорий догадался, что братья общались с Андреем. И втроем они не смогли простить младшему, что он встал не на их сторону.

Мать тоже общалась со старшим сыном и однажды даже взяла Гришу с собой, чтобы он встретился с братом. Она, кажется, так никогда и не поняла, какие отношения были между ее мальчиками. А Гриша тогда не захотел ее расстраивать. Андрей обитал в общежитии при техникуме. Григорию запомнились едкий запах чего-то подгоревшего, доносившийся с общей кухни, гомон, внезапно распахнувшуюся дверь, едва не ударившую его по носу, и комната брата. Она была совсем маленькой с двумя железными двухэтажными кроватями, и здесь тоже жило четыре человека, как и у них дома. Но на этом сходство заканчивалось. Стены были обклеены плакатами с девушками в купальниках. На подоконнике стояла батарея жестяных банок.

— Нравится? — спросил его один из парней, что там жил. — Это моя коллекция. Зацени.

Григорий прижался к боку матери. Парень захохотал.

— Андрюш, я тебе поесть принесла, — не глядя по сторонам, сказала мама брату и протянула ему авоську с банками. — Тут суп и котлетки.

— Ты бы сама поела, тебя скоро ветром сдует, — нахмурился Андрей. — Его-то зачем сюда притащила?

И он кивнул на Григория. Тот зашел матери за спину.

— Андрюш, прекрати, вы же братья, — попросила мать.

— Мам, — вдруг усмехнулся Андрей и, не смущаясь двух присутствующих в комнате парней, поинтересовался. — А ты точно меня ни от кого не нагуляла? Потому что вот этот точно батин. А я что-то не уверен, что я его.

Мать вспыхнула, поставила авоську на пол, взяла Гришу за руку и потянула из комнаты. Она плакала, пока они возвращались домой. Он делал вид, что не видит.

Вечером лежал в постели, рассматривал трещины в потолке — они жили на втором этаже, и свет от фонаря над подъездом попадал в окно детской. Борис и Василий уже спали. Наверное, родители думали, что он тоже спит.

— Не ходи больше к нему! — рычал отец в соседней комнате. — Не хочет нас знать, так и пусть будет так.

— Он просто запутался, — рыдала мать.

А Гриша все думал о тех словах, что сказал Андрей. О том, что он — Гриша — отцовский, а его братья — нет. И в тот момент ему хотелось, чтобы так и было. И тогда бы был он у родителей один. И весь папа был бы его. И мама бы не плакала, потому что он — Гриша — уж точно бы не запутался. Потому что так уж случилось, что в отличие от братьев он очень любил отца, и не нужны ему были ни джинсы, ни пластинки, ни вошедшая в моду жвачка, ни газировка… Единственное, чего он хотел, чтобы отец сказал, что гордится им…

Закончились восьмидесятые, пришли лихие девяностые. Его отец не сломался, и за это Григорий зауважал его еще сильнее. Отец был сильным. Чужая безопасность и справедливость интересовали его куда больше, чем деньги. Но его понизили в должности, потому что он отказался с кем-то сотрудничать. Начались проблемы со здоровьем. Гриша хотел быть ему опорой. Старался, чтобы он заметил его успехи и порадовался хотя бы им. Хорошо учился, записался в секцию боевых искусств, привозил с соревнований медали и грамоты. Отец поощрительно кивал, трепал по плечу и уходил на работу. Григорию было шестнадцать, когда Василий тоже покинул отчий дом, и целых два года он прожил с родителями втроем в тишине и относительном спокойствии. Правда, порой эта тишина становилась уж больно нездоровой. И тогда Гриша впервые заметил, что мама с папой почти не разговаривают. Обсуждают лишь бытовые вопросы, да и те по мере необходимости… Впрочем, с ним они тоже особо не общались. В это время его братья занялись бизнесом. Где-то легальным, где-то нет. Они женились, у Бориса первого родился сын.

А потом пришел день, когда сбылась и Гришина мечта. Это было лето после выпуска из школы, и Григорий получил на руки письмо о зачислении в Академию МВД. И тогда отец обнял его. Они даже устроили небольшой праздник, посидев втроем с тортиком. И Гриша решил, что вот оно — долгожданное начало всего. А через неделю отца не стало.

Как ни странно, братья на похороны явились. Не отходили от матери. И пришли на поминки, на которые внезапно собралось очень много людей. А после, когда все разошлись, мать вынесла в коробке отцовские вещи. Их было совсем мало, отец никогда не стремился к материальному, и это была одна из черт, которые Григорий от него унаследовал. Но в этой коробке среди прочего были именные наградные часы, и Гриша вдруг испугался. А что, если не ему… Однако мать проявила неожиданную твердость и самолично вложила их в его ладонь.

— Ты так на него похож, — шепнула она.

А еще через две недели у нее случился инфаркт.

— Ты плохо заботился о матери, — сказал ему Борис в больничном коридоре. — Впрочем, куда тебе. Второй отец. Держись от нее подальше, от вас обоих все только хуже, мы сами справимся.

Но это было неправдой. Он старался отвлечь ее как мог, невзирая на все, что сам чувствовал в те дни. А врачи сказали, что ее здоровье и так было сильно подорвано. Но мать поправилась и вернулась домой, и братья стали контролировать ее состояние по очереди, не сильно жалуя рядом младшего. И тогда Григорий решил, что однажды позаботится о своей жене и докажет всем и в первую очередь самому себе, что он способен на это.

Жена возникла на горизонте довольно быстро, и неожиданно оказалась одобрена как матерью, так и братьями. Удивительно, но тогда Гриша порадовался их одобрению. Однако, как выяснилось почти сразу после свадьбы, Катя сама могла о ком угодно позаботиться.

Брак с ней затрещал по швам через месяц после свадьбы. А еще через месяц Сокол предложил ему работу…

Сокол.

Отец Яры был первым, кто по-настоящему заметил его. Это случилось на одном из турниров, куда Финист самолично привез мальчишек из своей секции, в конце концов: все боевые магии обязаны были владеть рукопашным боем. Сокол подошел к нему после его выступления и поговорил как с равным. Это было странно и очень приятно.

— В тебе ведь есть сила, я чувствую, — негромко сказал ему Финист напоследок, а потом достал из кармана карандаш и программку соревнований и написал прямо на ней адрес, протянул ему. — Приходи, если интересно, — предложил он. — Это тоже секция, но с особым уклоном, — и подмигнул.

Григория, которому было прекрасно известно, на какие дела порой слали особо удачливых бойцов, это подмигивание заставило заподозрить неладное. Наверное, он чем-то выдал себя, потому что Сокол рассмеялся.

— Ты мне нравишься, — улыбнулся он. У него была широкая открытая улыбка, от которой сразу становилось теплее. — Все законно, мы, можно сказать, государственная организация. Что-то вроде милиции, но по особым делам. Придешь, расскажу больше.

Разумеется, Гриша пришел. Разве мог он не пойти за человеком, который так ему улыбался и обещал, что все будет строго в рамках закона? Уже тем вечером Григорий позволил себе подумать о том, как сильно рисковал. Но ему повезло, его риск оказался оправданным. На его глазах двое мужчин, куривших у входа в Отдел, обернулись воробьями и улетели куда-то ввысь. И он понял, к кому попал.

Сила ему передалась от матери. Она гуляла в их роду без всякого порядка, словно сама решая, кому даться, а кому нет. Мать говорила, что многие по ее линии были долгожителями и рассказывала семейную легенду, как в царские времена какой-то их предок сумел призвать дождь и тем самым спасти целое село от засухи и голода. А еще Гриша помнил, что когда он был совсем мальчишкой, она дула на его ранки и шептала что-то, и к вечеру не оставалось и царапины. Больше мать себя никак не проявляла. Братьям тоже досталось понемногу, так, чтобы прожить лет до ста — ста десяти и попасть в книгу рекордов. А вот его родовая сила словно ждала. Григорий знал о ней и боялся ее. И молчал, потому что отцу это вряд ли бы понравилось…

Он мог уйти из этого места. И он решил, что так и сделает, только глянет одним глазком…

Сокол встретил его сам. Отвел в тренировочный зал. Там мальчишки лет четырнадцати отрабатывали пассы. Григорию было шестнадцать.

— Посмотрим, что ты можешь, — улыбнулся Финист. — Дай-ка руку.

Григорий недоверчиво протянул ладонь. Сокол развернул ее тыльной стороной вниз и положил снизу свою. И Гриша впервые ощутил это. Ток силы, проснувшейся и принявшей целенаправленное движение. Над его ладонью появился светящийся шарик — словно маленькая шаровая молния. Шарик рос, рос, рос… Финист убрал свою ладонь, и шарик исчез. От яркого света перед глазами плыли черные круги, но Гриша боялся их закрыть. Вдруг откроет потом, а все это окажется сном.

— Неплохо, — уважительно кивнул Сокол. — Потенциал велик. Дальше все зависит только от тебя. Будешь тренироваться?

Григорий слабо кивнул, все еще не в силах поверить в увиденное.

— Тренироваться придется с ними, — и Финист качнул головой в сторону мальчишек, усмехнулся. — Не побрезгуешь?

— Могу начать сегодня, — наконец отмер Гриша.

— Прыткий какой, — рассмеялся Сокол. — Сегодня уже поздно. Тренировки по понедельникам, средам и пятницам с шести до полвосьмого. Не опаздывай. И разрешение от родителей не забудь.

Матери Гриша сказал, что решил сменить секцию, и она подписала бумагу не глядя. Так он обрел второй дом. Ребята уходили из зала полвосьмого, он тренировался до девяти, никто ему этого не запрещал. И за год он нагнал и перегнал всю свою группу, и Финист перевел его к парням его возраста. Там он получил свою кличку — Грач. В то время как все послушно обращались в воробьев, Григорий мог превратиться исключительно в невзрачную черную птицу.

— Зато поступь гордая, — усмехнулся Сокол. — Пусть так и будет.

Так и осталось.

— Куда пойдешь учиться? — спросил его Финист в конце одиннадцатого класса.

— Продолжу семейную традицию, — ответил Гриша. — Дед был военным, отец в милиции служит, и я тоже хочу как он. Буду подавать документы в Академию МВД.

— Хороший выбор, — улыбнулся Сокол, и Григорий чуть не умер от счастья: его одобрил человек, который стал для него очень важен. — Как доучишься, приходи ко мне, мне в отряд нужны такие, как ты.

И Сокол сдержал слово, после окончания учебы забрал его к себе. И всего через пять лет совместной работы предложил ему место своего заместителя.

Но встреча с Соколом принесла Григорию и еще кое-что. Однажды он встретил его в коридоре вдвоем с Настей. Увидел, как они смотрят друг на друга, и окончательно понял, чего хочет от жизни.

А потом Финист оказал ему безграничное доверие, вверив свою дочь.

И Яра стала ответом на все его молитвы.

Он ведь немного хотел. Чтобы его любили просто за то, что он есть. Чтобы услышали. И заметили. Чтобы его мнение хоть что-то значило. Чтобы его принимали просто так, а не за какие-то заслуги. Хотел возвращаться домой и чувствовать себя в безопасности. И не бояться получить тычка в спину. И, может быть, слышать в свой адрес пару добрых слов за вечер. Ему хотелось нежности.

От брака с Катей нежности и душевных разговоров по вечерам он так и не дождался.

От Яры этого было сколько угодно.

С ней можно было не притворяться кем-то лучшим. Он не стал никого изображать для двухлетней девочки, не стал и позже, когда она подросла, потому что привык оставаться рядом с ней самим собой и внезапно оказался принят ею именно таким. Она сама приходила к нему. Помнила о нем. Задавала ему вопросы и слушала его ответы. Сделала его центром своей вселенной. И даже сейчас, спустя девять лет их отношений, она все еще безгранично доверяла ему.

Она понятия не имела, что значила для него. В браке с ней он получил все, о чем только мог мечтать. Домашний уют. Покой. Женщину, которая обнимала и целовала его, с годами меньше, но все еще слишком много. Никогда его столько не касались.

С ней можно было просто поговорить. А можно было помолчать. Ей можно было довериться и знать, что она не использует его откровенность против него. Он любил засыпать рядом с ней, обнимая ее или ощущая, как она обнимает его. И еще больше любил с ней просыпаться. Она действовала на него умиротворяюще. Рядом с ней хотелось улыбаться. Она была прекрасна. Словно создана для него.

Яра могла бунтовать, закатывать истерики, преподносить сюрприз за сюрпризом, но все это было неважно. Ей могло казаться, что он терпит ее, но это было не так. Он наслаждался ею и всем тем, что она ему дала. И он действительно ее любил. Пусть по-разному на разных этапах, но любил. Любил двухлетней и семнадцатилетней. И когда ей было девятнадцать и она дышала им, и когда она переросла подростковый максимализм и стала старше и самостоятельнее, и в ней проклюнулась женщина, захотевшая свободы, — такую ее он тоже любил. Он принимал изменения в ней, как принимал смену времен года, потому что еще в детстве понял, насколько это великая ценность, когда тебя любят таким, какой ты есть, и он готов был подарить ей это в благодарность за все.

Только с Ярой Григорий наконец осознал, что то, что его родители пытались выдавать за семью, никогда таковым не было, потому что жить под одной крышей и быть связанными документами еще не значит быть семьей. Он никогда не спрашивал у матери, зачем они с отцом родили четверых детей, да ему и грех было жаловаться на это, ведь четвертым был он, но чувствовал — они ошиблись. Возможно, им стоило остановиться на одном ребенке. Одного они бы точно и прокормили, и одели, и, возможно, на одного у них двоих хватило бы времени и сил. Но случилось так, как случилось. Его родители стали заложниками обстоятельств и времени, и не справились. Но он все равно любил и уважал их обоих. Они делали то, что могли, то, что умели. Это Яра обложилась книгами по психологии и читала ему выдержки из «Семи навыков высокоэффективных семей» Кови. В его времена ничего такого не было. И до него тоже. Его бабушка по матери потеряла мужа на войне и в одиночку поднимала дочь. А дед по отцу видел первую мировую и прошел от начала до конца вторую, был человеком жестким и явно не следил за открытиями в области педагогики.

А теперь Яра была беременна. И отцом предстояло стать Григорию. И несмотря на то, что он ни в чем не винил ни деда, ни отца, ему все хотелось сделать правильно.

Григорий не знал, почему его жена внезапно поменяла свое мнение на счет ребенка. Полгода назад они вернулись из Тридевятого, где праздновали день рождение Финиста, и что-то в ней вдруг переменилось. Она перестала просить его сопровождать ее. Стала посещать все интересующие ее мероприятия и места одна или с подругами. И выглядела счастливой. А через два месяца пришла к нему и сказала, что готова забеременеть. Она прошла необходимые обследования, и они стали пробовать. И через два месяца попыток тест на беременность показал две полоски. Яра разбудила его утром и молча протянула пластиковую палочку. А потом заплакала.

— Теперь нас трое, — прошептала она.

Пожалуй, это было самое счастливое утро в его жизни.

Теперь каждый вечер он ложился в постель рядом с ней, клал голову на еще плоский живот и разговаривал с их ребенком. А Яра сообщала ему, как тот выглядит.

— Похож на ящерку, — говорила она на четвертой неделе.

— А теперь на инопланетянина, — это на пятой.

Это было чудо. Правда, Яра внезапно начала сильно уставать, и ее постоянно тошнило, она совсем мало ела, и кажется, даже похудела, но врач уверял, что все скоро пройдет.

Гриша был готов носить ее на руках и предложил ей взять на работе бессрочный отпуск за свой счет. Яра отказалась.

— Я беременна, а не больна, — рыкнула она, и после этого ее вырвало.

Что ж… Но на работу и с работы он теперь всегда отвозил ее сам. И в другие места тоже. Так ему было спокойнее. И сейчас в такси он немного нервничал от того, что не он за рулем и не он контролирует ситуацию.

— Ладно, — наконец сказал Григорий, старательно запирая воспоминания на засов. Его настоящее отлично заменяло ему прошлое. Не стоило их мешать. — Ты случайно ничего не хочешь? Можем заехать, купить.

— Спать хочу, — зевнула Яра.

— Еще минут пятнадцать, и ты в постели, — улыбнулся он ей, и она улыбнулась в ответ.

Все-таки он был самым счастливым мужчиной в этом мире.