Пена дней. Пузырь седьмой

День рождения Финиста по традиции отмечали в Тридевятом.

Только в этот раз отец Яры никого из друзей в гости звать не стал. Захотел праздника в узком семейном кругу. Узкий семейный круг включил в себя восемнадцать человек: сам Финист, Настя, трое старших братьев Яры, жена Светозара — Несмеяна, десять их детей из одиннадцати (старшая дочь Светозара была замужем и жила далеко), и сама Яра. Да не одна, а с Григорием.

Григорий был тут во второй раз, — в первый знакомился с ее семьей после их свадьбы, — но как и в прошлый раз сразу пришелся к месту. Он держался так, будто родился здесь, и вырос, и жил. Работал наравне с остальными мужчинами, и все у него получалось. И в местной одежде был совсем неотличим от жителей этого мира. Яра гордилась тем, что ее муж не ударил в грязь лицом: тут, в Тридевятом, сделать это было проще простого. Но он был не хуже отца и братьев. И она любовалась им. Кидала на него шаловливые взгляды, пока вместе с женщинами помогала готовить и накрывать на стол. И докидалась до того, что была отловлена и затащена в кладовую: чистый воздух Тридевятого и тяжелая физическая работа явно подействовали на ее мужа освежающе и взбодрили тело и дух.

— Хватятся, — выдохнула Яра между поцелуями.

Мама-то может все поймет и не пойдет искать, а вот отец не преминет спросить, куда она запропастилась.

— Еще минуту…

В кладовке было тесно, сумрачно и прохладно, пахло травами, чесноком и прочей снедью, в спину упиралась деревянная полка. Яра целовала мужа и думала о том, что вот сейчас они словно школьники, прячущиеся от родителей.

Это было весело и совсем чуть-чуть страшно.

Это было здорово.

Но через минуту Гриша, как и обещал, отстранился и стал поправлять на ней рубаху, косынку и сарафан.

Уф, теперь надо было надеяться, что ее не выдадут опухшие губы да горящий взгляд.

— Пошли сегодня спать на сеновал, — предложила Яра.

Замерла, ожидая ответ.

— А пошли! — усмехнулся Грач. — Только вот про спать не обещаю.

Яра поспешно и отрывисто еще раз поцеловала его в губы, и, собрав в кулак всю имеющуюся силу воли, выскочила из кладовой, чтобы снова окунуться в бурную предпраздничную деятельность.

Женщины на кухне пели, готовя. Некоторые песни Яра помнила с детства: мама тоже до сих пор пела за домашними делами. И это сближало и объединяло, они не просто работали бок о бок, они работали сообща, и с песней работа спорилась, и время текло быстрее. И все действовали складно и ладно, и Яра чувствовала себя винтиком в большом хорошо отлаженном механизме, и ей это нравилось, потому что она знала свою роль здесь и не была одинока.

Здесь, в Тридевятом, Яра всегда чувствовала себя комфортно. Здесь она была в безопасности среди людей, которые о ней заботились, которые ее любили. Рядом с родителями, с братьями, с семьей Светозара. Все они были очень разными, в некоторых моментах настолько, что сложно было признать в них близких родственников, но все они принимали друг друга вместе с этими различиями и не вменяли их друг другу в вину. Никто из них не был идеален и у каждого по отдельности были десятки проблем, но когда они собирались, им как-то удавалось забыть об этом и просто наслаждаться тем, что они вместе.

Они были единым целым и отлично дополняли друг друга. Они были семьей.

Иногда Яра кидала взгляд на мать. Та выглядела счастливой и спокойной. Морщинки вокруг глаз разбегались лучиками, освещая лицо. То и дело к ней подбегал кто-нибудь из внуков, и она улыбалась и потихоньку давала что-нибудь со стола, пока Несмеяна не видит. Из-под косынки выбилась прядь, побеленная сединой. Седеть мать начала с полгода назад, но краситься отказалась.

— Каждый возраст хорош. Не стану молодиться, — хмыкнула она.

По мнению Яры ее мать могла дать фору многим молодым, и ей показалось, что за этим «нет» скрывается что-то большое. И в какой-то момент она решилась и спросила.

— Твой отец тоже не молодеет, — вздохнула мама. — Знаешь, мы ведь не надеялись встретить старость вместе. А это здорово — дряхлеть рука об руку, одновременно. Так что все к лучшему.

Яра приняла этот ответ, хотя он и опечалил ее. Хотелось, чтобы родители оставались вечно молодыми. Как на фотографиях, на которых ей был годик, и два. После отец резко постарел…

А потом пришел момент, когда стол был накрыт, и все уселись за него, и начался настоящий пир. И были разговоры, и смех, и тосты, и каждый за столом был к месту. И так здорово было шутить и смеяться вместе со всеми. Братья беззлобно подтрунивали друг над другом. Дети поели и убежали, остались взрослые. Борислав схватился за гусли — он отменно играл, — и снова музыка, и снова песни. И пошли байки, не всегда приличные.

— Айда купаться! — воскликнул Борислав, когда все окончательно наелись.

И все согласились, и ринулись к реке. Кричали бегущие впереди малыши, Несмеяна рассеянно улыбалась, неся на руках своего младшего ребенка, маленькую годовалую Любаву. Яра видела, как подошел к ней Светозар, приобнял за плечи, спросил что-то. Несмеяна улыбнулась шире и осмысленней, покачала головой. Он кивнул и вернулся к отцу, рядом с которым шагали братья и Гриша.

Братья… С самого раннего детства Яра знала, что у нее есть целых три брата, которые порвут за нее любого. Она любила их всех, но больше всего тянулась к Светозару. Он был спокоен и рассудителен, мог прикрикнуть, но никогда не срывался в ор, и когда Яра была маленькой, брал к себе в кузню. Ей нравилось смотреть, как ударяется молоток о раскаленное добела железо и во все стороны летят искры.

Тихомир был задумчив и немногословен, и маленькой Яре казался чересчур загадочным и нелюдимым. Но порой он брал ее с собой в лес, и там учил ориентироваться по солнцу, и добывать муравьиную кислоту, тыкая палочкой в муравейник, показал, как искать и собирать дикий мед и объяснил, как найти в лесу ручей… Он был настоящим волшебником для Яры и вовсе не потому, что знал наизусть несколько сотен заговоров. А волшебник и должен быть загадочным.

Сложнее всего было с Бориславом. Шумный, вечно в движении, он предпочитал быть в центре внимания, и не зря стал торговцем. Ему подходило его занятие. Он любил и умел общаться с людьми, легко располагал их к себе, легко получал от них желаемое. С ним было весело, но рядом с ним Яра никогда не могла расслабиться, ибо невозможно было предугадать, что он выкинет в следующий момент, а порой он перегибал палку. Как когда ей было пять лет, и он решил научить ее плавать, и кинул в реку, а она чуть не утонула.

— Может, зайдешь со мной в воду? — негромко спросил Гриша, отойдя к ней от мужчин. — Я буду тебя держать. День был жаркий, наверняка вода теплая.

Яра покачала головой.

— Лучше на песочке посижу.

— Передумаешь, зови, — улыбнулся ей муж.

Яра сидела на берегу и смотрела, как он раздевается, как входит в реку, как ныряет, выбросив руки вперед, от чего мышцы на спине пришли в движение, заиграли…

Ух, дай ей только очутиться с ним на сеновале… Не отобьется. Впрочем, он вроде и не собирался отбиваться…

— Сестренка, а давай все-таки научу плавать, а? — раздался над головой зычный голос Борислава.

Яра вздрогнула.

— Научил уже, — буркнула она. — Спасибо, я теперь исключительно сухопутное.

— Да будет тебе! Столько лет прошло, а ты все поминаешь! Сейчас все исправим…

— Борислав! — окрик Финиста заставил их обоих вздрогнуть и разом угомонил.

Яре было двадцать семь, Бориславу и того больше, но в присутствии отца оба до сих пор чувствовали себя детьми, а под его строгим взглядом — нашкодившими.

Яра обернулась. Отец уже успел окунуться и натянул обратно на тело рубаху, не обращая внимания на то, что она намокла. Просохнет на солнце.

— Пошли, Яр, — позвал он, — прогуляемся.

Яра бросила взгляд на реку. Гриша уверенно плыл к ее середине. Смотрелось жутко. А если она отвернется, а у него ногу сведет?..

— Не утонет, — угадал ее опасения отец. — Не бойся. Да и Свет, вон, блюдет.

Светозар действительно сидел на камне, внимательно следя за своим резвящимся в воде выводком. И то и дело бросал взгляд дальше, туда, где плавал Грач. Что ж, среднему брату безопасность Гриши Яра готова была доверить. Но все равно обидно: не дали полюбоваться, как муж выходит из воды. Впрочем, отец не так часто звал ее на разговор, а значит, было что-то важное. Яра поднялась, отряхнула сарафан от песка и пошла следом за Финистом, перед поворотом еще раз взглянув на Гришу. Тот уже плыл к берегу.

Отец повел ее лесной тропой. В лесу было тихо, отдыхал на зелени глаз и спокойно становилось на душе.

— Мне тут мама сказала, что у тебя какие-то проблемы с Григорием, — без всяких предисловий начал отец.

Яра прикусила язык. Ой.

— Да разобрались уже вроде, — пробормотала она.

— То-то ты такая понурая ходишь. Что там у вас?

— А мама…

— Мама выдала мне свой вариант. А я хочу услышать твой.

Не хотелось впутывать в это отца. С другой стороны, они беседовали и правда редко, но отец умел давать на редкость дельные советы. Не деликатничал и бил всегда точно в цель. Так может быть и теперь поможет.

— Ты только на Гришу не сердись, — попросила Яра.

— А чего мне на него сердиться? Он же тебя не обижает?

— Нет, — она помотала головой. — Мне просто мало его. А он не хочет никуда со мной ходить. Сижу дома одна как сыч. Устала ждать.

Отец рассмеялся. По-доброму и не обидно. Но Яра все равно насупилась.

— Ну-ну, — усмехнулся он. — Яр, ты вообще себя слышишь? Не хочет со мной ходить… Сижу дома одна… Тебе сколько лет? Тебя за ручку водить? Пошла и сходила сама везде, куда тебе надо. Будто он тебя дома на цепи держит. Вот твоя мама бы ждала меня. До сих пор бы ждала… — он тяжело вздохнул. — Никто не возьмет на себя ответственность за твою жизнь, даже Григорий. А коли возьмет, так не пеняй потом, что что-то он сделал не так, как тебе хотелось.

— Но я-то хочу с ним.

Впереди показалась развилка. Отец уверенно свернул вправо.

— Яр, ты прекрасно видела, за кого шла замуж. И даже до замужества успела с ним пожить. Зачем тогда оформляла отношения? Чай не в Тридевятом живем, позорить бы тебя никто не стал. Так чего теперь разоряться?

Дальше пошли молча. Отец был кругом прав. Иногда Яра задавала себе этот вопрос: зачем согласилась на этот брак, ведь она же уже через год отношений поняла, как оно все будет. Сглупила, побоялась выйти из колеи… А потом Гриша приходил домой, обнимал, целовал, и не было ничего лучше этих моментов. В этом мире был тот, кто любил ее, и ждал, и прощал, и принимал. И если уж совсем начистоту, порой ей нравилось чувствовать себя рядом с ним маленькой и слабой. Но у этого тоже была своя цена.

Они вышли из леса и уперлись в луг в том месте, где он принадлежал Светозару. Ветер пробегал по травам, и они колыхались красивой зеленой волной, будто дышали. Воздух здесь был напитан ароматом трав и цветов, и повсюду порхали бабочки, жужжали шмели и пчелы, прикрытые зеленью, стрекотали кузнечики. Луг жил своей громкой жизнью.

Отец оглядел его, глубоко вдохнул воздух и вдруг показался Яре очень уставшим. Это напугало. Отец был столпом, на который опиралось слишком многое в ее жизни, даже если она забывала об этом или не замечала. Он не мог устать. Не имел права!

— Я хотел с тобой поговорить, Яр…

Ветер подхватил его слова и унес куда-то вдаль. И Яра неожиданно ясно осознала, что они не просто так пришли сюда.

Боги, что такое?!

— Недавно мы с Григорием устроили показательный бой для молодняка, и он меня победил, — спокойно и просто сказал отец.

Что?

Показательные бои отец с Гришей, будучи самыми сильными и опытными бойцами в Отделе, устраивали часто. Яра до сих пор помнила их, видела на тренировках. Отец был порывист и азартен, ему всегда было в радость схлестнуться с достойным противником, он сразу начинал нападать, не особо заботясь о том, чтобы прикрываться. Грач же был спокоен, основателен, дотошен. Он уходил в оборону, но зато почти непробиваемую. И вот из этой обороны ему время от времени удавалось дотянуться до Финиста. И все же не было ни разу, чтобы он победил. А в конце они всегда жали друг другу руки. Отчего-то Яра особенно любила этот момент как подтверждение того, что все хорошо, все остались друзьями и не держат друг на друга обиды, будто и правда боялась, что двое мужчин, занимающих центральное место в ее жизни, могут поссориться. Как бы она тогда выбирала?

— Он мне не говорил, — выдохнула Яра.

Отец кивнул.

— Да он сам, по-моему, в шоке. Я не поддавался, Яр. Кажется, я просто постарел.

— Пап… Ты что?! Прекрати!

Сокол тепло улыбнулся ей, обнял за плечи, привлек к себе под бок.

— Перестань, дочь. Это нормально, когда родители стареют, а потом уходят. Я не вечен.

— Но мама говорила…

— Твоя мама всегда преувеличивала мои способности. Это приятно, но, увы, неправда.

Яра испуганно выдохнула.

— Пап…

— Так, — нахмурился Финист. — Я вроде не сказал, что собираюсь в могилу уже завтра. Зато тебе, возможно, полезно будет вспомнить, что все мы смертны. Рано или поздно все закончится. И только тебе решать, чем наполнить свою жизнь. А будешь долго думать и чего-то ждать — ничего не успеешь. Но я не это хотел сказать. Я принял решение. Я подаю в отставку. Нужно уметь вовремя уступать дорогу молодым… Об этом знают твоя мать и мое начальство. Теперь и ты. Гриша сядет на мое место. Он готов.

— А он…

— Нет, ему я еще не говорил. И ты не говори. Вот вернемся, обрадую.

Ого. Сколько новостей разом. И непонятно, как реагировать. Радоваться или грустить? Пугаться или принять спокойно?

— Жизнь что река, Яр. Кажется, что она не меняется, но каждое мгновение на старом месте уже новая вода. Не упускай моменты. А мы с мамой немного поживем здесь. Нам нужно отдохнуть. Захотелось к корням. К земле. Устроим себе отпуск.

— Вы вернетесь?

— Да. Я бы остался, но твоя мама здесь долго не продержится. Будем считать, что мы с ней уехали на летние каникулы. Хорошо? Не горюй. Ты не одна. И Григорий никогда тебя не бросит. Я его знаю. И у него нет никого дороже тебя.

Слезы выступили на глаза. Яра шмыгнула носом. Отец обнял крепче. Он всегда был большой и сильный, а теперь постарел. И это было страшно. Яре раньше казалось, что ее родители будут жить вечно, всегда будут рядом. Так жутко было осознать, что это не так. Но ее отец был прав, пока Гриша с ней, она не одна. Папа вообще во всем был прав. Это она тратила свою жизнь на бессмысленные жалобы и ожидание чего-то непонятного. Так кого в этом винить?

— Что, — вдруг спросил отец. — Так тошно с ним, что совсем невмоготу?

— Нет! — воскликнула Яра. — Нет! Просто обидно. Так обидно, пап. Я ведь люблю его…

— В семье нужно знать о проблемах друг друга и по возможности помогать друг другу. А иначе зачем все это?

— Так и я об этом! Он…

— Ты не дослушала, — осадил отец. — Ты прекрасно знаешь его семью, Яр. Он не умеет так, как ты хочешь. У них так не было. Если тебе это правда важно, научи его по-другому. Знаешь, твоей маме тоже пришлось много чему меня научить.

Это было что-то новое. Это нужно было обдумать. Она никогда не смотрела на их проблему с этой стороны.

Удивительно, но иногда разговоры с папой давали ей больше, чем разговоры с матерью. Может быть, потому что он был проще и говорил прямее, не боясь задеть или уязвить. Финист не был отцом года: взрывной, порывистый, эмоциональный, — в юности Яру удивляло, как мать с ним живет, а когда она сошлась с Гришей, стало интересно, как мама с ним управляется. Папа не играл с ней в детстве, не водил на прогулки, и вообще она видела его редко. Но когда она стала постарше, выяснилось, что он готов слушать и говорить. И это было невероятно ценно. У ее отца внезапно оказался богатейший жизненный опыт, который она до сих пор не могла оценить в полной мере. Из него можно было черпать мудрость как из колодца. Правда, сохранялась опасность захлебнуться от переизбытка откровений. Нет, определенно, что его, что маму Яра предпочитала дозировать.

— А знаешь, дочь, — неожиданно задумчиво позвал Финист. — Когда мы с твоей матерью оказались в новом мире, у меня совсем не было времени, чтобы с ней куда-то ходить. Но я как-то пришел домой, а ее нет. Потом снова пришел, а ее опять нет. И так раз за разом. И я понял: если у меня не найдется времени на нее, найдется у кого-нибудь другого. Пусто место свято не бывает.

— О чем ты? — ошеломленно переспросила Яра.

— О том самом, — улыбнулся отец. — Дай ему поревновать. А то и правда, смотри-ка, расслабился. Будто не найдется желающих на мою дочь. Ты интересная, умная, красивая. И я не зря назвал тебя Ярославой. Не забывай об этом. Гори. Ты Соколова, а это чего-то да стоит.

— Я Черных, пап.

— Глупости. Будто достаточно сменить фамилию, чтобы стать новым человеком. Будь ты Черных, сидела бы дома, рожала ему детей, варила борщи и была счастлива. Вон, как Несмеяна.

Яру передернуло, и отец рассмеялся.

— А говоришь — Черных. Нет, Яр, ты Соколова, тебе досталась наша с матерью любовь к свободе и к жизни. Она кипит в тебе и не дает сидеть на месте. Дай ей выход. Будто я не знаю, какого это — оставаться на земле, когда хочется в небо. Чтобы сидеть на цепи и не сойти с ума, нужно очень хорошо понимать, ради чего сидишь, и принимать это. Знать, что полученное важнее жертвы. А если не важнее… Нет смысла отравлять себе жизнь просто так. Да Грише это и не нужно. Поверь мне. Он хочет, чтобы ты была счастлива. Но невозможно все время делать кого-то счастливым. Ты сама должна.

Яра кивнула.

Отец обвел взглядом луг от края до края.

— Завтра поутру пойдем косить, — решил он. — Все вместе. Ладно, надо возвращаться, а то потеряют еще нас, мать напугаем, не надо этого.

— Пап, — тихо позвала Яра, — а я справлюсь?

Отец фыркнул.

— Что за вопрос? Разумеется, справишься. Если захочешь, конечно.

Ответ был не тот, который Яра хотела услышать, но отец был прав: она была взрослой женщиной, и пора было перестать перекладывать ответственность за себя и свою жизнь на Гришу, на случай, на Вселенную…

— Пап, я люблю тебя.

— И я тебя, доченька. Очень сильно. Так хотел дочь, и думал, не будет… Но судьба порой делает нам подарки, которых мы уже и не ждем.

Ночь Яра, как и планировала, провела с мужем на сеновале. Пахло сеном, стрекотали сверчки за сараем. Темень стояла, хоть глаз выколи. Циновка, которую они бросили на сноп, была жесткой и терла кожу. То тут, то там раздавались шорохи. Но все равно было упоительно хорошо тяжело дышать в этой темноте и ловить губами Гришино дыхание, искать друг друга на ощупь, временами промахиваясь и целуя не туда, глушить стоны, кусая губы, слышать приглушенный смех и смеяться в ответ. Ей хотелось его любить, она и любила и получала так много в ответ.

— Выйду на пенсию — заведем дачу, — пробормотал Григорий, когда они уже засыпали, поудобнее устроившись в объятиях друг друга.

«А и заведем», — подумала Яра.

В этот момент ей очень хотелось, чтобы он был счастлив.

А утром с первой зарей вышли со двора, прихватив косы, и всей семьей направились на косьбу. На лугу выстроились клином на расстоянии взмаха косы. И Яра вдруг ясно вспомнила, как отец учил ее косить, когда ей было лет шесть. У нее ничего не получалось, а он говорил, что сразу ничего не дается, и до всего стоящего нужно дойти трудом. Она злилась тогда. Хотелось, чтобы вышло сразу, притом как у него и у братьев. Как у мамы, в конце концов. Отец подгонял и не давал все бросить. И почему ей вечно нужен кто-то, кто будет стоять за спиной и подталкивать? Но ведь он оказался прав, и она научилась.

По чистому голубому небу носились стрижи, и высилось недавно вставшее солнце, залившее луг теплом, и Яре казалось, она слышит биение сердец своих родителей и каждого из братьев, и старших детей Ярослава, и того, кто шел за ее плечом, страхуя. Того, кого она звала мужем. И не нужно ей было в этот момент ничего другого. Только мерные синхронные широкие взмахи кос, и свежесть утреннего воздуха перемешанного с жидким золотом солнечного света, и возможность идти вперед и знать, что она окружена семьей, что каждый из них готов подставить плечо, что они дышат сейчас в унисон, и что тот, кого она любит — делит с ней этот момент.

И сейчас она готова была перевернуть всю свою жизнь. Главным было вынести эту решимость и сохранить ее, не расплескав. Но Яра верила, что в этот раз она сможет.