Глава 20

Кирилл

Вот это нихуясебе!

Открываю глаза, а милая пташка полирует мой ствол пальчиками.

Спросонья вообще ничего не понимаю. Только в ахере немного.

Пальчики нежные, она ими робко так водит по моему утреннему стояку.

Несколько секунд наблюдаю за ней через полуприкрытые веки.

Девочка что, первый раз член видит?

С таким усердием и любопытством разглядывает.

Или мой хуй произвел такое неизгладимое впечатление? Он может, да.

— Чем это ты тут занимаешься? — говорю.

Что тут начинается…

Взвизгивает и вжимается в стену.

Мой член остается в одиночестве в холодном мире. Больше никто его ласково не придерживает.

Нельзя так.

Девчонка заливается просто пунцовой краской и закрывает лицо ладонями.

Ой, подумаешь! Тоже мне повод для расстройства и смущения.

— Ну ладно, чего ты, — улыбаюсь я и пытаюсь погладить ее по плечу.

Она резко скидывает мою руку и мотает головой.

Смешная такая.

И очень сексуальная.

Придвигаюсь ближе.

Упираюсь членом ей в живот. Обнимаю.

Верещит что-то — ну, реально, будто птичку поймали.

Трепещется. Отбивается.

— Ладно-ладно, успокойся, — прижимаю ее к себе.

Говорить стараюсь нежным, тихим голосом.

Сам маленько ахуеваю от такого поворота. Вроде и похер мне на эту девчонку, а вот что-то уже и не совсем…

Вроде и много таких бегает кругом, а вроде… она какая-то не такая, особенная… хуй знает, блять!

Не мастер я рефлексировать! Давно зарекся уже!

Чмокаю Пташку в светлую макушку, шепчу, что все в порядке и поднимаюсь с кровати.

Некогда разлеживаться — впереди много работы. И вполне возможно кровавой.

Нельзя мне сейчас размякать. Никак нельзя.

Дашь слабину — шакалы сожрут.

Сдвигаю сурово брови.

— Значит так, — начинаю краткий инструктаж, как в армии. — Сидеть здесь тихо. Никуда не выходить. Не отсвечивать. И не дурить, поняла?

Не отвечает.

Личико ладошками закрыла. Там мило и смешно, не могу.

А сквозь неплотно сомкнутые пальчики глазки-то поблескивают — наблюдает.

Сдерживаюсь изо всех сил, чтобы не улыбнуться.

Эх, сейчас бы вернуться в койку. Что еще нужно для счастья? Молодая полуголая, клевая девчонка…

Нет, надо выяснить что за хуйня началась и… снести пару голов если потребуется.

— Я тебя запру. Так дурь всякая в голову будет меньше лезть…

— Эй, стой! — подает наконец голос. — Как это запру? Я тебе собака что ли?

— Не обсуждается.

— Что значит «не обсуждается»? Я не твоя собственность… истукан!

— Покричи-покричи.

Пока она верещит я внимательнее осматриваю дом: окна еще со времен царя Гороха замазаны белой замазкой. Она уже давно превратилась в бетон. Если Пташка и попробует открыть окно — хера с два у нее получится.

— Ты слышишь меня? Кирилл? Мне домой нужно! К маме!

— Здесь посидишь пока я не разберусь.

— И сколько ты разбираться будешь? — недовольно поджимает пухленькие губки.

— Сколько нужно, столько и буду.

Щели люка в подпол хорошо видны, но сильно сомневаюсь, чтобы она рискнула туда лезть — со страху помрет.

Ну, вроде все.

Пожрать только нет ничего. Даже воды нету.

Не дело совсем Пташку без водички оставлять.

— Да ты совсем уже обнаглел! Я не кукла тебе! Чего вы все ко мне привязались!

— Раз привязались, значит так нужно.

Прохожу на веранду и достаю два ведра из нержавейки. Как их еще умудрились не спиздить — большая загадка.

— Это тебе вместо туалета, — с грохотом опускаю ведро перед кроватью.

Глаза Полины удивленно расширяются.

Ага, значит за стадией отрицания приходит стадия принятия Или как там по-умному? А хуй знает. Похуй.

— А второе для чего? — шепчет она.

— Воды тебе сейчас принесу. Зачахнешь ведь совсем…

Выхожу из дома.

Потягиваюсь на крылечке и чешу яйца.

Все как стишке из детства: «Вышел Ванька на крыльцо, почесать свое яйцо».

Усмехаюсь.

Денек разгулялся, что надо!

Отличный денек!

Топаю к колодцу и набираю воды.

Ледяная.

Вкусная и ахуенная!

О ком это ты, Кирилл, думаешь? О воде или Пташке? Подъебываю сам себя.

Да, Полинка, очень даже заебись девчоночка.

Пусть сидит и дожидается меня — дальше решим, что и как с ней.

Надо переключаться на работу — найти крысу и избежать большой войны.

Сходняк уже через два дня. Эти два дня Полина должна провести в безопасности.

Застываю столбом возле колодца. Напряженно думаю.

Не зря вся эта кутерьма забурлила прямо перед сходняком. Очевидно, что нас подставляют — будто это я и мои люди нарушаем перемирие между группировками.

А если так, то расчет прост — на выскочку, который нарушает общие правила ополчаются все остальные…

И выскочке пиздец. Против системы хуй попрешь…

Морщу лоб.

И кому это может быть выгодно?

В сознании тут же всплывает мерзкое рыжеволосое ебало — Валера.

Этот гандон всегда норовил чужими руками жар загребать.

Голову даю на отсечение — его ручонок дело.

От этой темы гнилью несет — за километр! Валерой, то есть, несет.

Что гнилью, что Валерой — какая хуй разница? В сортах дерьма не разбираюсь.

Каринка начинает складываться все лучше.

Потому и Полину он выкрал. Да просчитался — она видела что-то важное, и ему следовало сразу ее убить, да у него опять взыграло…

Ага-ага.

Короче. Времени на самом деле в обрез.

Не просто в обрез, а пиздец как мало!

Первое, Полина должна остаться в живых до сходки.

Второе, я должен срочно найти крысу!

Просто пиздец как срочно!

А с Валерой еще успею разобраться. Этот сученок от меня никуда уже не денется.

Настрой — боевой.

Возвращаюсь в дом и ставлю ведро с колодезной водой на пол.

— Вода чистая, заебачая, — отрывисто говорю Полине, находясь уже полностью в своих мыслях. — Кружку сама найдешь.

Она пугается и забивается в угол, обнимая себя за плечи.

Сверкаю на нее взглядом — смотрит на меня огромными испуганными глазищами.

Мне становится жаль ее, но…

Пусть лучше сейчас попугается, зато живой останется.

Вкладываю во взгляд всю бешенную ярость. Знаю, что от такого моего взгляда и мужики обсираются.

— Никуда отсюда не дергаться, усекла?

Дергается в уголке.

Напираю.

— Усекла, я спрашиваю?

Смотрю на нее до тех пор, пока не кивает.

Бля.

Вот не в моих правилах запугивать слабеньких девчонок… А с Полиной этого хотелось делать меньше всего…

Ладно, это все для дела нужно и ей на пользу.

Поднимаюсь и перед тем, как уйти бросаю на нее взгляд — вся скрючилась, скукожилась и дрожит в своем уголочке.

Перегнул что ль палку? Блять.

— Если нужно кому весточку передать: маме там, парню или еще хуй знает — говорю. Велю ребятам — они все сделают четко и аккуратно…

Шевелит что-то одними губами.

Какие они все-таки аппетитные…

— Чё говоришь? Не слышу нихера.

— У меня нет парня…

Усмехаюсь. Ну и дураки кругом — не разглядели такую красотку.

Смягчаюсь маленько. Главное теперь не поплыть опять.

— Ну маме… Ты там что-то про лекарства говорила… Надо чего? Говори, как есть. Вообще не проблема.

— Передайте ей, пожалуйста, что со мной все в порядке… и, — начинает хлюпать носом и хлопать длинющими ресницами. — И что я ее люлю-ю-ю.

И заливается слезами.

Ну, блять. Этого мне только не хватало.

— Ладно, не ссы, — говорю грубовато. — Сделаю.

Топаю к выходу.

Перед уходом бросаю последний взгляд на нее: лежит, свернувшись калачиком и тихонько плачет.

Ну, нихуя страшного — поплачет, а потом крепче спать будет.

Захлопываю дверь и вешаю тяжелый амбарный замок.

Лязгаю ключами.

На сердце все равно остается неприятное ощущение будто оставляю я что-то важное и… дорогое.