Глава 2

Офис опустел под вечер. Первой ушла секретарь — Тамара Петровна. Она мне запомнилась больше всего по лицу вечной мученицы. К слову, именно она подала сигнал всем остальным, что пора закругляться. Выключила свет в приёмной и недовольно пробормотала:

— Всё, сверхурочные не оплачивают!

Затем собралась Марина Викторовна. Среди всех присутствующих она была, пожалуй, самой спокойной. Да и лицо было очень приятным. Она почему-то молча кивнула мне на прощание, застегнула дублёнку и вышла. Вскоре и Коган погремел ключами в своём кабинете, вышел, проверил замок и бросил мне через плечо:

— Завтра не опаздывай. И этот… телефон свой почини.

Остался Денис. Тот самый Денис, который почему-то недолюбливал меня. По какой причине, увы, я не знал. Но взял его поведение и взгляды себе на заметку. Он сидел за своим столом, медленно натягивая куртку, и смотрел на меня с откровенным любопытством энтомолога, наблюдающего, как личинка мухи цепляется за край стеклянной банки.

— Слушай, Смирнов, — произнёс он, накидывая капюшон. — Ты эту папку с братьями взял?

— Взял, — кивнул я, складывая документы в ровную стопку. — Коган поручил.

Денис хмыкнул. Подошёл к моему столу, постучал костяшками по неказистой картонной обложке.

— Два года, Лёха. Два года эти идиоты судятся и пишут во всякие инстанции! Орут друг на друга так, что у судей уши вянут. Я выдержал с ними неделю! Марина продержалась чуть дольше, но потом тоже слилась, хотя… — он настолько самодовольно ухмыльнулся, что мне всё стало тут же понятно… — Баба, чё с неё взять?

«Баба? Что с неё взять? Да вы, Денис, сексист, видимо.»

— Клиенты — токсичные, денег за дело кот наплакал, а вынос мозга на десять лет вперёд обеспечен. Ты уверен, что хочешь в это лезть?

— Я уже влез.

Денис покачал головой.

— Ну, удачи. Если что, я предупреждал. — Он направился к выходу, но остановился у двери. — И да, они оба категорически против примирения. Запрещают своим юристам даже заикаться о мировом соглашении. Сидеть за одним столом отказываются наотрез.

Дверь за ним закрылась. В помещении стало темно и тихо. Только гудел старый холодильник в углу да мерцал экран моего допотопного монитора.

Я откинулся на спинку стула. Ножка снова предательски скрипнула, и весь стол накренился. Я подложил тот же флаер, выровняв конструкцию, и раскрыл папку братьев.

Перелистывая страницы, сходу понял, что ситуация будет непростой. Да и в целом за всю мою практику таких дел было немного. Ну не любил я, когда родственники делят имущество.

В общем, первый лист был стандартным: исковое заявление. Второй — встречный иск. Третий — ходатайство о приобщении документов. И вот дальше была самая настоящая грязь.

Около пятнадцати страниц занимали ксерокопии различных писем, которые братья адресовали друг другу. Там было всё, от взаимных оскорблений до унижений. И многие из этих бумаг я бы вообще использовал против каждого в суде.

Дальше было попроще, какие-то расчёты, справки, квитанции и…

— Хм, значит, одному достались две трети квартиры, а второму малая часть… занимательно.

Но это мало что решало в данный момент. Плюс ко всему я устал. Пережил за сегодня я достаточно: начиная со смерти и заканчивая новым делом в теле другого человека.

Я захлопнул папку, сунул её под мышку и выключил монитор. Коган велел работать — значит, я буду работать. Но делать это в вымершем офисе, где единственным живым существом был пыльный кактус на подоконнике, я не собирался.

Я вышел на улицу. Путь до квартиры Смирнова занял пятнадцать минут. Я шёл быстрым, привычным шагом человека, привыкшего к переговорам в центре Москвы, и с каждой минутой осознавал, что возвращаюсь в реальность, которая требовала совершенно иного подхода.

Войдя в квартиру, я щёлкнул выключателем. Появившийся свет был таким тусклым, как будто его давала лампочка ватт на двадцать, не больше. Но даже в этих потёмках я мог различить масштаб ужаса, который творился в квартире. И если утром, в спешке, да ещё и с бодуна, я толком-то не изучил свой дом, то даже при таком свете окружение казалось чудовищным!

Пол… да это не пол, это ужас! В общем, наземное пространство квартиры было покрыто липкой плёнкой то ли от пролитого пива, то ли от газировки. Крошки от сухариков и чипсов забились в щели между досками да под плинтусы.

Но особый ужас был именно на кухне. Там, на столе, стояла непонятная конструкция, которая напоминала мне робота — поделку какого-нибудь школьника. Правда, она была из «Бада», «Козла» и скотча. А ещё на столешнице была плесень, а пепельницы…

Да-да, именно пепельницы, забитые окурками!

И запах стоял такой, что хотелось сжечь квартиру, ибо чтобы привести всё это в порядок, требовались не только мои усилия, но и помощь хорошей клининговой компании.

Я попытался положить папку с делом братьев на стол. Свободного места не было, от слова «совсем»!

Моё внутреннее «я», привыкшее к чистоте и порядку, содрогнулось от отвращения. Мой мозг просто отказывался разбирать двухлетнюю юридическую войну среди остатков вчерашнего доширака и пустых бутылок.

Но делать-то надо. Кто если не я?

Я снял куртку, закатал рукава рубашки и приступил к уборке. Первой в списке этого кромешного… была сортировка. Мусор можно было складировать в один угол, документы и бумаги во второй. Вещи, которые… ну, чисто теоретически, можно было отстирать…

— Ай, ладно!

Сначала занялся пустыми банками и бутылками. Я сгребал всё это в большие мусорные пакеты, которые нашёл под раковиной. Пакеты были тонкими, рвались, и мне пришлось использовать по два сразу.

Затем я взялся за одежду. Она валялась повсюду: на стульях, на спинке дивана, на полу в коридоре. Я не стал разбирать, чистое это или грязное, главное — целое, и просто сгрёб всё в стиральную машину, которая, к моему удивлению, оказалась относительно новой. Даже стиральный порошок нашёлся и гель-концентрат, чтобы убить запах.

— Лаванда и ромашка. — У меня аж нос дёрнулся. — Не люблю цветочные запахи.

С вещами, в целом, я быстро разобрался. И, продолжая разгребать завалы банок, я обнаружил на кухонном стуле какие-то документы. Я стряхнул с них крошки и разложил на свободном и более-менее чистом участке стола.

В общем, это были договоры займа в количестве трёх штук. И самое паршивое: они были оформлены на моё имя, ну, на Смирнова, и все — в микрофинансовых организациях. Сталкиваться с таким… это было… очень неприятно.

Я столько всего слышал про людей, которые увязли в МФО и начали брать там деньги… что ужаснулся.

— Ладно… — Я начал читать первый из них. — И что у тебя с финансами, Лёша Смирнов?

Процентные ставки по первому договору были такими, что у любого нормального грамотного финансиста случился бы инфаркт! 0,8% в день! А ещё были скрытые комиссии, страховки, штрафы за просрочку! В остальных двух ситуация была в целом такой же. А ещё в руки мне попалась расписка, написанная корявым почерком на листе в клеточку.

— Я, Смирнов Алексей… — начал зачитывать вслух. — Взял у Виктора Николаевича Бочкова 10 000 рублей. Обязуюсь вернуть до…

Дата стояла прошлогодняя…

Мой мозг, приученный к многотомным корпоративным договорам, мгновенно свёл все цифры без блокнота. Остаток по первому МФО — 45 000 рублей. По второму — 35 000. По третьему — почти 60 000, с учётом набежавших пеней. Плюс долг Витьку. Итого: обязательств примерно на 150 000 рублей. Это если не считать, что Витёк будет требовать проценты…

Вот тебе и финансовая грамотность Смирнова…

Для меня, Громова, это было, наверное, счётом за один ужин в очень приятном и хорошем месте. А для этого самого Лёши такая сумма при зарплате у Когана — непосильные деньги!

И как мне со всем этим разбираться? Ладно. Решим.

К одиннадцати вечера кухня кардинально изменилась! Я отмыл пол горячей водой с непонятным химическим средством, которое нашёл в ванной комнате под ванной. Запах перегара и гнили, пропитавший это место, сменился резким запахом чего-то химического, к которому добавился свежий воздух из открытого окна.

Плита блестела! Вот реально, блестела так, словно её только-только приволокли из магазина!

Также я выкинул все занавески, ибо отстирать их было просто невозможно. Они пропитались табаком и чем-то гадким, к чему я не захотел даже притрагиваться. В общем, квартира впервые за долгое время пахла по-человечески нормально. После кухни пришла очередь комнаты, но там было попроще. Площадь больше, есть где развернуться, и меньше всяких предметов мебели.

В конечном итоге у двери стояло двенадцать плотно завязанных чёрных мешков. Двенадцать мешков чужой жизни, чужих слабостей и чужого мусора, от которого я избавился без малейшего сожаления.

Уборку я закончил в половину первого ночи, и последним рывком оставалось выкинуть мусор.

Выйдя на улицу с первыми тяжёлыми мешками, я столкнулся с тем, что спальные районы Москвы жили другой жизнью, не такую, к какой я привык. Фонари горели через один, освещая разбитый асфальт, ржавые качели и контейнерную площадку, которая в это время превращалась в штаб‑квартиру местной гопоты.

На лавочке у контейнеров сидела компания: трое парней с одной бутылкой пива и одной сигаретой, которая переходила из рук в руки. Увидев меня, один из них присвистнул.

— О, Смирнов! — Голос принадлежал парню в спортивном костюме и кепке, сдвинутой на затылок. — Ты что, на уборщицу переучился? Или квартирантов новых встречать готовишь?

Второй парень, крупный, в куртке‑пуховике, встал со скамейки.

— Лёха… — Парень сплюнул на асфальт. — Ты мои деньги принёс? Или опять сказки рассказывать будешь?

О, а вот это, значит, Витёк. Занимательно.

Я поставил мешки у края контейнера, выпрямился, обернулся к Витьке и посмотрел ему в глаза. Я не боялся его. Ибо по большей части я имел дело с людьми, которые угрожали мне миллиардными исками. Что мне эти кулаки?

— Виктор, — я затянул узел на мусорном мешке и поставил его к контейнеру, — десять тысяч — мой долг перед тобой, я это признаю. Расписка у тебя есть, и я не собираюсь отказываться от неё.

Витёк замер, очевидно, не ожидая такой реакции.

«Что, думал я буду мямлить, извиняться, обещать „завтра‑завтра“ и пытаться улизнуть? Нет. Это так не работает».

— Но когда верну, скажу только после того, как разберусь со своими доходами и расходами, — продолжил я. — У меня три микрофинансовых договора с просрочками. Я навожу порядок в финансах, чтобы знать, кому и сколько я должен в первую очередь. Как только я составлю график платежей, ты получишь свои деньги.

Первый парень перестал смеяться. Компания на скамейке притихла.

— Ты чё это умничать начал? — процедил Витёк.

— Просто я трезвый, — я подхватил следующий мешок и закинул его в контейнер. — И я работаю. Утром был в суде, вытащил клиентку из почти готового проигрыша. Сейчас привожу квартиру в порядок, чтобы завтра работать дальше. Обсудим долг на трезвую голову.

Я развернулся, и первый парень было открыл рот, но промолчал. Когда я вышел на улицу с третьей и четвёртой парой мусорных мешков, Витёк всё ещё сидел на скамейке, нервно теребя сигарету, смотрел на меня и, видимо, не понимал, что это за изменения во мне.

На последнем заходе, когда я тащил два самых тяжёлых мешка, первый пацан, которого, как оказалось, звали Саня, молча встал и придержал дверь подъезда. Я кивнул ему в знак признательности.

Хм, у меня сложилось ощущение, что отношение ко мне, ну, то есть к Лёше, начало меняться только из-за моих действий. Долг, конечно же, оставался, но денег на него у меня не было.

Я вернулся в квартиру, закрыл дверь на оба замка и сел за чистый стол. Кухня пахла свежестью и хлоркой. Передо мной лежала папка дела братьев, блокнот с чистыми листами и ручка.

Я закрыл глаза и начал думать, работая со своей памятью.

Итак, что у нас было?

Первый иск подал старший брат, которого звали Сергей. Именно с ним консультация Когана заключила соглашение, и теперь его интересы достались мне вместе с этой папкой. У Сергея было две трети квартиры. Он жил в ней, семь лет ухаживал за умирающей матерью и считал, что младший появился только за наследством. Для него квартира была не недвижимостью, а платой за кровь и бессонные ночи. Он отказывался продавать жильё.

Второй иск — от младшего брата, Андрея. У него была меньшая доля, а ещё целая пачка квитанций, подтверждавших, что он оплачивал лечение матери. Он был уверен, что старший брат — нахлебник и козёл, который бесплатно жил в маминой квартире на её пенсию. А теперь Сергей просто хотел присвоить всё жильё целиком.

Андрей, недолго думая, решил сделать ход конём и сказал Сергею, что свою долю в одну треть квартиры продаст за три миллиона, не меньше.

— Мда…

Я открыл глаза и достал последний документ из папки: там было нотариальное извещение о продаже доли. В нём Андрей предлагал Сергею воспользоваться преимущественным правом покупки. Но цена… была другой! Не три миллиона, как он требовал все эти два года, а один миллион девятьсот тысяч рублей!

Срок извещения истекал завтра в одиннадцать часов утра. После этого Андрей имел право продать свою долю постороннему покупателю.

Я отложил документ и потёр переносицу.

Значит, Андрей уже уступил в цене. Он хотел получить хоть что‑то. Но Сергею он не уступит из принципа. Слишком много обид.

Если завтра в одиннадцать сделка состоится, Сергей сохранит свои две трети, но в материнской квартире появится чужой совладелец.

В общем-то, я не мог просто прийти к ним с Гражданским кодексом и сказать: «Статья 252, компенсация за долю», что было бы выходом из ситуации. Они просто не стали бы меня слушать. Так что для начала мне нужна была независимая оценка доли. Мне нужно было узнать реальную рыночную стоимость одной трети в трёхкомнатной квартире в Южном Бутово.

Затем мне нужно было поговорить с каждым по отдельности. Я понимал, что Сергею нужно купить не долю, а возможность сохранить дом. Присутствие чужака в квартире для него — табу.

Андрею нужна была более выгодная и надёжная альтернатива завтрашней сделке. Продажа постороннему… это не выход из ситуации, а риск! А дальше начнутся долгие судебные споры чужака и Сергея о порядке пользования квартирой и всеми удобствами — в общем, жизнь брата станет невозможной. Андрей хочет денег, но не триста тысяч за долю, как говорится.

В общем, только после проверки доходов Сергея и личной договорённости с Андреем их можно свести за одним столом, чтобы заключить мировую.

Я хотел предложить братьям рассрочку. Если Андрей согласится подождать, цену доли можно выплачивать частями, а обязательства Сергея обеспечить залогом его однокомнатной квартиры. Такая конструкция держалась бы не на братских обещаниях, а на договоре и зарегистрированном обременении.

Я взял блокнот и начал писать:

'Требования: Сергей хочет всю квартиру. Андрей хочет получить деньги за свою долю.

Триггер: Сергей не сможет заплатить три миллиона сразу. Андрей не хочет больше ждать.

Что требуется? Оценщик. Раздельные встречи. Совместная встреча — только после согласия обеих сторон на концепцию рассрочки.'

Я написал и подчеркнул последнюю строку дважды:

«Сделка завтра в 11:00. Её нужно отменить.»

Я повернулся к микроволновке, увидел время и понял, пора бы спать. Сложил бумаги в папку, закрыл блокнот и отправился на боковую.

Утро началось с того, что я проснулся без будильника — так, как привык просыпаться в «своём теле». Ровно в шесть тридцать. Тело Смирнова, приученное к похмельному режиму, удивлённо заныло, не получив привычной дозы алкоголя. Я проигнорировал его протесты, встал, принял холодный душ. Надел чистую рубашку, которую вчера постирал и высушил на батарее за ночь. Взял папку с делом, блокнот и подошёл к двери.

В этот момент послышался шум на лестничной площадке. Я заглянул в глазок и увидел, как возле двери напротив топталась девушка в яркой курьерской куртке. Она тянула дверь на себя, дёргала ручку, но та не поддавалась. Я прислушался к звукам… услышал, что замок щёлкал, но как будто бы язычок не попадал в паз. То ли дверь была просевшей, то ли петли сместились.

— Подождите, — сказал я, как только вышел из своей квартиры. — Не дёргайте вы так, а то замок сломаете!

Девушка обернулась и округлила глаза:

— Да знаю я, — выдохнула она. — Эта дверь… уже неделю так. Надо просто с силой потянуть!

— Силой проблему не решить. Подождите меня, — сказал я и вернулся в квартиру.

Во время вчерашней уборки я нашёл среди хлама под раковиной отвёртку. За ней я и вернулся. Достал её, подошёл к двери соседки.

— Подержите ручку.

Я присел, подкрутил верхнюю петлю, затем нижнюю. Дверь выровнялась. Я толкнул её, и замок щёлкнул как надо!

— Готово. — Я встал и отряхнул колени. — Но я бы вам посоветовал вызвать мастера, чтобы петли сменили.

— Спасибо, — сказала она, когда я повернулся к ней. Она смотрела на меня… странно. И если я мог понять, о чём думает человек по одному только выражению лица, то сейчас… я был в недоумении. Она удивлена или что? — Ты трезв…

Хм. Занятно.

— А что, не бываю разве? — Я попытался изобразить на лице удивление.

— Так мы уже год живём напротив, а я тебя никогда трезвым не видела, — немного смущённо ответила она. — Да и не знала, что ты руками что-то можешь…

Я промолчал. Мы простояли так в тишине секунд пятнадцать, а может, и больше, прежде чем она покраснела и протянула руку:

— Я — Катя, кстати.

— Лёша. — Я протянул руку в ответ и пожал её. — Очень приятно.

— Ты, кажется, взялся за ум. — Катя окинула меня взглядом. — Раньше я тебя видела только… ну, в другом состоянии.

— Да, вы уже говорили это, — я позволил себе лёгкую улыбку.

— Ты работаешь? — Она кивнула на папку. — Где?

— В юрконсультации.

После услышанного Катя вдруг оживилась.

— Серьёзно? Я на третьем курсе юрфака учусь! На…

— На вечернем? — догадался я и кивнул на эмблему её формы.

— Да! На вечернем… А днём вот… заказы развожу, подрабатываю, чтобы оплачивать учёбу.

— Тяжко приходится?

— Нормально. — Она пожала плечами. — Было бы желание. Ладно, мне бежать надо.

Она уже собиралась уйти, а я только успел подумать: «вот тебе и спасибо», как вдруг остановилась, порылась в кармане куртки и протянула мне зелёное яблоко.

— И вообще, спасибо, — сказала она.

Я взял яблоко, покрутил его в руке… Когда Катя побежала по лестнице, я откусил кусок. Улыбнулся. Яблоко было кислым, но свежим… я любил такие яблоки.

В офисе, когда я пришёл, было тихо, потому что поток клиентов ещё не начался. Тамара Петровна возилась с кофеваркой, которая, судя по её виду, была ровесницей самой Тамары Петровны.

— А где Коган? — спросил я у Тамары, когда она поздоровалась со мной. — Он опаздывает?

— Нет, — улыбнулась она. — Он собрался на заседание в Мосгорсуд. Вернётся только после обеда. Только-только вышел!

Я кивнул и тут же подошёл к окну. Сквозь грязное стекло был виден двор, где Коган, в своём длинном пальто, открывал дверь своей старенькой «Лады». Он мне был нужен. Срочно!

Я схватил папку и выбежал на парковку.

— Семён Борисович! — крикнул я, прежде чем он успел завести двигатель. — Мне нужна минута вашего времени!

Коган замер с рукой на дверце, нахмурился и посмотрел на меня поверх очков.

— У тебя десять секунд, — отрезал он.

— Смотрите, в общем, я по порученному мне делу…

Он заметно расстроился от услышанного, но всё равно ничего не сказал.

— В общем, первое: младший брат два года публично требует три миллиона. Второе: нотариусу он заявил другую сумму, меньшую. И третье: завтра в одиннадцать утра состоится сделка с посторонним покупателем.

— К чему ты… э-э-э… Смирнов… — Он нахмурился.

Я не дал ему договорить.

— И, самое главное, четвёртое! Разница между ценой, которую Андрей озвучил публично, и ценой, указанной в нотариальном извещении, говорит нам о том, что его позиция подвижна! Их можно убедить пойти на мировую!

Коган не двигался. Его глаза за стёклами очков цепко изучали меня.

— И? — спросил он. — Я-то здесь при чём⁈

— Мне нужен контакт независимого оценщика и ваше разрешение на ведение переговоров с каждым братом отдельно! Без всего этого завтра в их материнской квартире появится чужой совладелец, и два года судебной тяжбы превратятся в десять. Потому что Сергей… ну вы сами понимаете…

Коган отпустил дверцу и поправил очки одним пальцем.

— Если хоть один из них пожалуется на давление с нашей стороны… ты будешь отстранён. — Его веко дёрнулось. — Нет, не отстранён, а уволен!

— Я не буду ни на кого давить! Честно!

Коган кивнул, полез во внутренний карман пальто, достал мятую визитку и протянул мне.

— Лев Михайлович. Скажешь, что от меня. Результат… чтобы он вообще был к обеду!

Он сел в машину, хлопнул дверцей и уехал.

Я остался на парковке, с папкой братьев, недоеденным яблоком в кармане и первыми самостоятельными полномочиями в этой новой жизни.

До приезда оценщика оставался час, а до назначенной Андреем сделки — двадцать пять с половиной часов. За это время мне предстояло получить расчёт и договориться с двумя братьями, которые два года отказывались разговаривать друг с другом.

Дело было ещё вот в чём: я не знал пароля от телефона, и это было очень нехорошо… я простоял на парковке минут десять, пытаясь подобрать цифры, когда наконец телефон, видимо, устав от моих махинаций, предложил сбросить всё к заводским настройкам. Не знаю, что я там нащёлкал, но это помогло!

Ещё спустя пять минут телефон наконец заработал. Правда, остались только контакты с сим-карты и больше ничего. И, наплевав на потерю данных, которые могли бы мне помочь, я набрал номер оценщика.

— Лев Михайлович? Доброе утро. Меня зовут Алексей Смирнов. Я звоню от Семёна Борисовича Когана. Мне срочно нужна оценка доли в размере одной трети трёхкомнатной квартиры. Срок — сегодня.

Голос на том конце был хриплым и недовольным.

— Сегодня? У меня очередь на неделю вперёд.

— Я понимаю, но дело не терпит! Если к завтрашнему утру мы не получим цифры, доля уйдёт постороннему покупателю.

Наступила неловкая пауза. Затем послышались пыхтение и какой-то стук.

— От Когана, говоришь?

— От него!

— Ладно. Назови адрес, я буду в квартире к половине одиннадцатого. Но учти — выезд и срочность оплачиваются отдельно!

— Оплатят, — бросил я, хотя понятия не имел, кто именно достанет кошелёк. Эту неприятность предстояло разобрать позже.

Я завершил вызов и посмотрел на часы. Девять тридцать. До приезда оценщика оставался час. За это время мне требовалось проверить документы об имуществе Сергея и понять, способен ли он вообще выкупить долю брата.

Я вернулся в офис, сел за свой шаткий стол и включил компьютер. Экран мигнул, система загружалась мучительно долго. В папке лежали свежая выписка из реестра, справка с завода и копия договора найма второй квартиры Сергея. Я разложил бумаги возле клавиатуры, сверил адреса, фамилию собственника и отметки об обременениях.

Трёхкомнатная квартира не была заложена, ипотека и аресты в выписке тоже не значились. Сергей работал инженером на заводе и официально получал шестьдесят тысяч. С таким доходом выплатить миллион девятьсот за раз он бы не смог. Зато у него имелась однокомнатная квартира, которую он сдавал за двадцать одну тысячу рублей в месяц. К договору были подшиты банковские переводы арендатора за последние полгода: деньги приходили исправно, в одно и то же число.

«Двадцать пять тысяч из зарплаты и двадцать одна тысяча аренды, — прикинул я, проводя ногтем по строчкам договора. — Сорок шесть тысяч в месяц. А сама однушка может обеспечить выплаты».

Затем я начал наводить справки о младшем брате. Тот работал в IT‑компании. Зарплата — сто двадцать тысяч. Но он жил в арендованной квартире, и его треть квартиры была единственным активом.

Я закрыл глаза и начал всё структурировать в голове.

— Грубо говоря, рыночная стоимость квартиры — где-то шесть миллионов… примерно… Одна треть — это два миллиона.

— Ты чё там, Смирнов⁈ — донёсся до меня голос Дениса.

Я ничего не ответил, продолжил думать.

В общем, доля в квартире всегда продаётся с дисконтом, особенно в ситуации конфликта. Реальная цена на рынке другая. А предложение Андрея в один и девятьсот было уже близко к рыночной. Он действительно хотел продать долю и получить деньги.

Но если Сергей получит рассрочку и обеспечит её второй квартирой, Андрей получит свои деньги. Может, не один и девятьсот, а один и семьсот. Зато гарантированно, без риска судебных тяжб с покупателем, который через месяц сам начнёт требовать выдела доли.

Значит, к двенадцати я должен был встретить оценщика. К обеду — дать Когану цифры. А потом — два раздельных разговора. Сначала с Сергеем. Потом с Андреем.

Оставалось самое сложное… заставить двух людей, которые два года ненавидели друг друга, услышать то, что они не хотели слышать.