Глава 2
— Васька! Васька! Да просыпайся же, дурной, служба закончилась, сейчас люди пойдут!
Меня ощутимо потрясли за плечо. Стоп. Плечо? У меня есть плечо! Я больше не геометрическая точка! Значит, не соврал дух, не обманул...? Руки, кажется, тоже есть... И глаза, кажется, есть, раз сквозь закрытые веки пробивается приятный солнечный свет. Самое время их открыть и осмотреться. Так я и сделал.
Я сидел, привалившись спиной к твердой, выкрашенной белой известкой стене, на краю какой-то небольшой возвышенной площадки, окружённой с трёх сторон ступенями. С четвертой стороны, как раз за спиной, та самая стена, в ней - массивная деревянная двустворчатая дверь, украшенная незатейливой резьбой. Сверху небольшой навес. Из-за двери доносился гул голосов.
За плечо меня тряс весьма странный субъект. Длинные спутанные волосы, всклокоченная борода, грязное лицо, тряпки и лохмотья вместо одежды. И запах, не слишком приличествующий живому существу.
— О, глянь, разлепил-таки зенки! — довольно ухмыльнулся субъект, обдав меня потрясающим ароматом.
Я автоматически кивнул, и в этот момент увидел ноги. Ноги росли откуда-то из меня... Ну да, это мои ноги. Какой ужас... Обуви этот ноги, очевидно, никогда не знали. И мыла. И... Я схватился за лицо в страшной догадке. Да, так и есть. У меня были точно такие же длинные грязные волосы, спутанная борода, руки с длиннющими обломанными ногтями и многолетней грязью под ними, и такие же лохмотья вместо одежды.
Что ж... Одно из двух: либо я на киносъёмках, либо один хитрый дух закинул меня в тело какого-то бомжа. И знаете, я что-то не помнил, чтобы проходил кинопробы.
Я окончательно пришел в себя, и убедился, что все мои воспоминания не были сном или галлюцинацией умирающего мозга. Я действительно находился в новом теле. Дух не соврал, опустив, правда, кое-какие незначительные детали.
Эй, дух! Скотина! Это что такое?!
Мой мысленный вопль остался без внимания. Дух не отвечал. Наделал делов, значит, и свалил... А мне разгребать. Ладно. Разберемся. Жив, и хорошо. Сначала надо, наверное, надо определиться, где я, и кто я.
Кроме того, который тряс меня за плечо, на площадке перед дверью сидел ещё один, не менее колоритный, персонаж. Я покосился на него, затем вернулся к первому.
— Парни, у нас тут что, собрание профсоюза бомжей?
Тот недоуменно глянул, и отодвинулся с опаской:
— А?
— Что это за место, говорю?
— Слышь, Васька, ты это... Шибко-то не юродствуй, не время ещё. И палку свою давай подбери, а то сейчас пойдут да запнутся — ничего и не получим, разве что вдоль хребтины протянут...
Палку? А, ну да, вот и палка. Длинная, толстая, с узлами сучков, отполированная долгим использованием. Хорошая палка, словом. В хозяйстве пригодится.
В этот момент гул голосов за дверью приблизился, усилился, двери тяжело открылись, и, что называется, "люди пошли".
Их было довольно много, десятка три. Все сразу не поместились на площадке перед дверью, кто-то оставался внутри. Мужчины все, как один, в красных длинных подпоясанных кафтанах, женщины в длинных же, до земли сарафанах и белых платках-косынках, некоторые с детьми разных возрастов. У каждого из мужчин окладистая борода. Вышедшие поворачивались лицом к дверям, крестились, кланялись до земли. В руках женщины держали плетеные корзинки, полные яблок и другой снеди. Это все они, закончив кланяться, принялись раздавать нам троим с непередаваемо счастливыми выражениями лиц.
— Благослови, божий человек...
— Благослови, божий человек...
Мои товарищи (или коллеги) принимали дары, прятали за пазухи яблоки, караваи хлеба, лепёшки, промасленные свёртки, в ответ кивали с важным видом и щедро осеняли непрерывно кланяющихся людей крестными знамениями.
— Благослови, божий человек...
Мне в руки тоже сунули яблоки и ковригу. Тот нищий, что меня разбудил, выглянул из-за плеча склонившейся надо мной женщины, поймал мой взгляд, скорчил страшное лицо и незаметно нарисовал в воздухе пальцем крест — дескать, не спи, дубина!... Я машинально кивнул и, как смог, перекрестил женщину. Нищий в ужасе выпучил глаза, и испуганно скрылся. Кажется, я что-то сделал не так, но женщина, нетерпеливо ждущая благословения, не обратила внимания.
— Благословляю...
Женщина буквально засветилась лицом, поклонилась до земли несколько раз, и отошла. Ага, значит, вот как оно тут работает...
Тут в голове моей что-то будто щёлкнуло, и детали стали складываться в единое целое.
"...служба закончилась..."
"...не юродствуй..."
"...благослови..."
Кресты и поклоны...
Картинка сложилась.
Здание за спиной - церковь. В ней только что прошла служба, после которой освящали еду. Эту еду сейчас раздают нам, нищим и юродивым, сидящим на крыльце церкви, которое, кстати, называется "паперть".
Я - юродивый на паперти. Здравствуй, новая счастливая жизнь.
Интересно, есть ли у духов башка, которую можно оторвать при встрече?
Наконец, раздача еды закончилась, прихожане стали спускаться с паперти и ступеней, собираясь неподалеку небольшой толпой. Они кланялись друг другу, улыбались и разговаривали - мужчины громко, женщины тише.
- Хорошая штука - Яблочный Спас!.. — один из нищих подмигнул мне, и пихнул локтем в бок другого. — А ты говорил — в торговый ряд, в торговый ряд... Лучше, чем у церкви, нигде тебе не подадут! Учись! А ты, Васька...— он повернулся ко мне, — на солнце перегрелся, что ли? Ты чего со знамением крестным учудил?
Я пожал плечами, и повторил жест. Нищий побледнел, обеими руками зажал себе рот, отполз к самому краю, подальше от меня, и принялся уже сам неистово креститься.
- Юродивый, как есть, юродивый... Тремя перстами... Безбожник... Да за такое тебя в подвале сгноят...
Второй же был спокойнее. Он молча потряс в мою сторону кулаком с двумя отставлеными пальцами, указательным и средним.
Тут я начал что-то такое смутное вспоминать и понимать. Два пальца? Три пальца? Кажется, было что-то такое в истории... Патриарх Никон, раскольники, старообрядцы... Когда же это цбыло? Я наклонился к нашему поближе, и сказал негромко, проникновенным голосом:
— А скажи мне, друже, какой нынче год у нас на дворе?
Тот смотрел насмешливо, видимо, считая, что я продолжаю "юродствовать".
- Семь тыщ восемьдесят девятый...
М-да. Логично. От Рождества считать начали при Петре Первом, а до него тут, видимо ещё долго. Впрочем, разницу между системами отсчёта от Сотворения и Рождества я точно не знал, только примерно — что-то около пяти тысяч лет — поэтому определиться со временем не получалось. Ну, по-крайней мере, я где-то раньше начала восемнадцатого века... Зайдём с другой стороны. Я снова негромко спросил:
— А царствует нынче кто?
Нищий посмотрел на меня с восхищением. Видимо, настолько юродивых он до сих пор не встречал.
- Знамо кто: царь и великий князь Иоанн Васильевич.
Я кивнул, отвернулся и снова привалился спиной к стене церкви. Грозный, значит. Опричнина, Казань, Ливонская война, вот это всё... А чуть позже - Смутное время.
Мало того, что нищий, так ещё и попал черт знает куда.
Одной оторванной башкой этот сволочь-дух у меня не отделается.
Нищие принялись за еду. Я тоже вытащил подаренное яблоко, окинул взглядом свои серо-коричневые лохмотья, покрытые коркой и пятнами сомнительного происхождения, и понял, что яблоко, если его протереть, чище не станет. Ладно, и так сойдёт. Я впился зубами в сочный зрелый плод. Дух, конечно, сволочь, но, с другой стороны... Что мы имеем? Русское царство, вторая половина XVI века. Я не стар, более-менее здоров (суставы не скрипят, зубы все на удивление на месте, и даже целые), свободен от каких бы то ни было обязательств, птички поют, погода хорошая, люди добрые... Да не, жить можно. Крышу бы над головой найти... Яблочный Спас где-то ближе к концу августа, значит, скоро будет холодать. А ещё бы помыться... Интересно, мыло тут уже придумали? Какжется, что-то там с древесной золой делали...
Ленивую тишину разорвал жуткий протяжный вопль. Толпа людей поодаль, которые ещё не разошлись, испуганно ахнула, раздавшись кругом. Я бросил яблоко и вскочил на ноги, напряжённо всматриваясь вперед. Больно уж характерный звук... Так и есть. В кольце людей, прямо на земле, лежала девочка лет десяти. Ее хрупкое тело содрогались в конвульсиях. Спина выгнута, косынка с головы слетела, ручки и ножки свело, из уголка рта текла слюна. На коленях над девочкой в панике причитала мать, та сама женщина, которая подала мне еду, и которую я неправильно благословил. Рядом стоял зрелых лет крепкий мужчина, по всей видимости, отец. Он хмуро обводил напряженным взглядом окружавших их людей.
Толпа сначала замерла в ужасе, но вот уже первый шёпоток раздался, затем второй, ещё один, уже громче, и вот уже кто-то во весь голос кричит:
— Бесы! Бесы выходят! Одержимая!...
Сделай что-нибудь. Сейчас девчонку вместе с родителями разорвут.
Чья эта была мысль? Моя собственная, или дух снова объявился? Плевать, потом разберёмся...
Кто-то сделал первый шаг. Кольцо начало сжиматься. Отец девочки в бессильном отчаянии сжимал кулаки, закрывая родных спиной, хмуро всматриваясь в лица тех, с кем минуту назад приятельски обсуждал урожай и погоду.
Я подхватил свою палку, сорвался с паперти и бросился вперед, в два прыжка достигнув толпы. Растолкал людей, и упал на колени рядом с девочкой и матерью, подняв облако пыли.
— Не бойтесь, — быстро шепнул я матери, — не бесы это никакие, это болезнь такая...
С того момента, как у девочки начался приступ, не прошло ещё и минуты. Ее все ещё трясло. Я аккуратно повернул ее набок, взял в ладони и повернул набок голову, мягко прижимая к земле. Из-под ворота сарафана выбился маленький серебряный крестик на простом шнурке.
— Держите вот так, приступ сейчас закончится...
Затравленный взгляд матери немного прояснился, она быстро робко кивнула, и переняла у меня ребёнка. Я взял палку, медленно выпрямился, встал в полный рост и обвел взглядом толпу. Те притихли и замерли.
Неудивительно: выбранное духом тело оказалось... большим. Я понял это только сейчас. Здоровенный бугай, на голову выше самого высокого из окружающих нас мужчин. Хороши же тутошние нищие... Роста во мне стало не меньше двух метров, да ещё и крепкая палка в руках. Бесы бесами, а под раздачу попасть, очевидно, никто ни хотел.
Я убедился, что на девочку больше никто не смотрит, а все внимание приковано ко мне, и медленно, громко произнёс:
— Что творите, добрые люди? — я указал пальцем на девочку. — Ужель не видите: дитё юное, безгрешное! Крест на ней! Всю службу с вами отстояла! Нешто мните, Господь наш в доме Своем потерпел бы бесов поганых, да не погнал бы?!
Толпа неуверенно зашумела, заволновалась:
— А ведь дело говорит юродивый... Дело, дело...
Я продолжил, махнув для пущей убедительности посохом.
— Расходитесь по домам, люди. Не на что тут глазеть. У девочки хворь... Вас это не касается.
Люди согласно закивали. Кто-то пожимал плечами, теряя интерес, разворачивался и уходил прочь. Кого-то, не в меру любопытного, потащили домой за рукав с недовольным шипением.
Я снова повернулся к девочке с матерью и присел рядом с ними на корточки. Судороги у девочки наконец прекратились, она сделал несколько протяжных, глубоких вдохов, и задышала спокойно и размеренно, как положено спящему ребёнку.
— Теперь она будет спать. — сказал я матери как можно спокойнее. — Отнесите ее домой, и дайте отдохнуть. Когда проснётся, мало что будет помнить, но это нормально. Я буду здесь. Вернётесь без неё, и я вам все объясню, как быть и что дальше делать с этой хворью. Главное, не бойтесь ничего, с девочкой все будет хорошо.
Мать девочки бросила на меня робкий взгляд благодарности и беззвучно, сдерживаясь и кусая губы, заплакала. Ее муж, до сих пор не проронивший ни звука, наклонился и легко подхватил мирно сопящую дочь на руки. Выпрямился и внимательно посмотрел мне в глаза тяжёлым мрачным взглядом. После паузы сказал:
— Будь здесь, юродивый. За тобой придет человек. Вся Москва знает — купец Иван Ермолин добро помнит.
Когда они ушли дальше по улице, я вернулся обратно на паперть. Двух моих "товарищей" уже не было. То ли испугались, то ли решили попытать счастья где-то ещё, пока день не закончился. Тем лучше, мне спокойнее будет. Я опустился на теплую каменную поверхность паперти, и снова привалился спиной к стене. Вытянул ноги. Вот же ирония: первый день в новом мире, и сразу же эпилепсия. Судьба у меня такая, что ли, всегда и везде оказываться рядом с болеющими и страждущими?
Генерализованный судорожный приступ. Дух у нее молодой совсем, слабенький. Не справляется.
Я хмыкнул.
— Так это был ты?
Да.
— И где тебя носило?
В физическом воплощении сложно. Между духом и разумом не должно быть прямой связи. Но у нас особый случай, к тому же связь была налажена ранее.
— Ну, в таком случае, любезный друг, позволь поинтересоваться: что это ты мне устроил? Москва, шестнадцатый век, а я нищий и бездомный. Это ты назвал "хорошим вариантом"?
Все ещё лучше аденокарциномы желудка.
— Да ну тебя...
Спасибо на добром слове. Так что ты планируешь делать?
— Для начала хорошенько вымоюсь. Найду новую одежду. Разберусь, как тут все устроено. Найду жилье какое-нибудь. Придумаю, как на жизнь зарабатывать...
Отличный план. Надёжный, как швейцарские часы. Но я имел в виду девочку.
— А... Объясню родителям, что это за болезнь, что делать при приступе, как устроить быт, чтобы свести к минимуму провоцирующие факторы...
Мы можем ее излечить. Полностью.
— Что ты имеешь в виду?
Дух ответил не сразу.
Ты невнимательно слушал меня в прошлый раз. В основе большинства болезней лежат нарушения в течениях потоков жизненной силы. Духи тел следят за этим, и, при необходимости, исправляют. Если вы не мешаете. Ее дух молод и слаб, и не может справиться сам. Мы можем помочь ему. И ей.
— Хорошо, но... Ты же мой дух! Откуда ты знаешь о проблемах ее духа?! И что значит "можем помочь" ? Как?!
Ты прикоснулся к ней. Для меня этого достаточно, чтобы определить проблему. И точно так же я могу исправить нарушения потоков жизненной силы внутри её тела.
Я потряс головой.
— Погоди, не так быстро... Ты говоришь, что можешь ставить диагнозы и лечить через... прикосновение? Как... Подожди,так все эти наши целители, знахари...
Чаще всего лгут. Единицы действительно что-то могут, из числа тех, кто имеет тесную связь со своим духом. Отвечая на первый вопрос — я не ставлю диагнозы. Я вижу нарушения потоков силы в органах и тканях, и могу их исправлять. Для этого тебе нужно прикоснуться к человеку.
— Ух... Будь у меня в прошлой жизни такой помощник — далеко бы я пошёл.
Я был. И часто помогал тебе в виде интуиции. Врачом ты всё же считался неплохим, если помнишь.
Я задумался. Ну да, не раз бывало такое, что догадки о диагнозе приходили словно сами собой даже в сложных случаях, а люди с удивлением замечали, что им становилось заметно лучше буквально после первого осмотра.
— И что, ты вот так любую болезнь можешь...?
Не любую. Чтобы вылечить кого-то другого, кроме тебя самого, мне нужно тратить твою жизненную силу. Далеко зашедшие заболевания требуют много усилий. Твоей жизненной силы может не хватать. Тяжёлые травмы, шоковые состояния. Очень сложно с инфекционными, особенно паразитарными. У каждого возбудителя свой дух, своя сила. Здесь я могу только зарядить максимально иммунитет, и ждать, пока он сам справится, одновременно следя, чтобы не развилось что-нибудь аутоиммунное или гиперреакция. Поэтому в случае инфекции мы сразу подаем сигнал, чтобы вы могли вмешаться. Совсем невозможно с психическими. Это болезни разума, а не тела, и они вне наших возможностей.
— Угу... А мое нынешнее здоровье как? А то я после прошлого раза чего-то беспокоюсь.
Вши на голове и бороде, полный кишечник остриц. Поверхностный гастрит. Лёгкий авитаминоз. В остальном здоров. Биологически тебе лет двадцать пять - двадцать семь. Полноценное питание, гигиена, и проблем не будет.
На церковный двор вбежал босоногий мальчишка в простой белой рубахе и таких же штанах. Он неуверенно озирался по сторонам, и, увидев, как я разговариваю с пустотой, остановился.
— Господин купец Иван Ефимович Ермолин покорнейше просит... э-э... господина юродивого Василия посетить его двор.
И поклонился в пояс.