Глава 3

К этому моменту, покопавшись в памяти, я, к стыду своему, понял, что о Москве периода правления Ивана Грозного знаю исключительно по фильму "Иван Васильевич меняет профессию", и картине Репина, где собственно Иван Грозный нехорошо обходится с сыном. Шестнадцатый век представлялся мне эдакой совершенно глухой, непроходимой древностью. Я был уверен, что увижу деревянные избы, грязь, свиней и кур прямо на улицах.

Тем удивительнее оказалось увидеть истинную картину. Москва раскинулась передо мной чистыми и широкими деревянными мостовыми, каменными домами в два-три этажа, каждый - за собственной крепкой оградой с резными воротами. А оглядевшись вокруг, я понял, что значит "Москва златоглавая"... Множество золочёных куполов, увенчанных крестами, сияло под августовским солнцем во всех концах города, возвышаясь над домами. Отдельно выделялась колокольня Ивана Великого. Её купол венчал будто бы не отдельную постройку, а весь город целиком, укрывая его от любых невзгод и нечистых помыслов. Кажется, когда-то в прошлой жизни я слышал, что Иван Грозный специально запрещал строить в Москве здания выше этой башни.

Я остановился, пригладил бороду, и, с удовольствием окидывая взглядом пространство, произнёс:

— Красота-то какая! Лепота...

Сопровождавший меня мальчишка засмеялся:

— Люба Москва-то, сударь юродивый?

Ай, люба, паренёк, ты бы знал, как люба... В Москве двадцать первого века я когда-то прожил семь лет, пока учился в Сеченовском университете. Но та, что я видел сейчас перед собой, нравилась мне куда больше. Ни тебе назойливой вездесущей рекламы, ни бесконечно мигающих огней всех форм и размеров, ни автомобильных выхлопов... А главное — ни единого электросамоката!

Правда, что-то при всем этом меня незаметно нервировало, какая-то неправильность. Я прислушался к ощущениям, и внезапно понял. Тишина. Не полная гробовая, разумеется, а естественная тишина нормальной жизни. Не было той какофонии большого города, которая рядом с тобой, где бы ты ни прятался, и к которой привыкаешь в конца концов так, что перестаешь замечать. А вот отсутствие ее, поди ж ты, заметилось. А воздух какой чистый...

На улицах в этот полуденный час находилось довольно много и простого люда, и зажиточных горожан. Те, кто был одет побогаче — мужчины в начищенных сапогах, красных кафтанах , женщины в красных же платьях до земли и расписных платках на головах — никуда не торопились и не суетились, шли неспешно, иногда останавливались и раскланивались, встречая знакомых. Те, кто попроще - штаны, рубахи у парней, сарафаны да налобные венцы у девушек - не праздно гуляли, а явно занимались делами.

Не раз подходили ко мне.

— Благослови, божий человек!

В таких случаях я останавливался, принимал самый благолепный вид, какой мог, щедро осенял просителя крестным знамением — правильным, двуперстным, и молча важно кивал. Дескать, благословили, а теперь ступай, ступай себе, не отвлекай божьего человека. И шел дальше, мерно постукивая концом палки по дощатой мостовой. Хорошая палка оказалась, кстати, аккурат под мой немалый новый рост. Видать, изрядно предшественник отшагал вот так, ибо как раз там, где при ходьбе ладонь удобно охватывала посох, дерево отполировалось до блеска. Подошвы ног же огрубели настолько, что отсутствие обуви совершенно не причиняло дискомфорта.

Сориентироваться в улицах у меня не вышло. Слишком уж велика была разница в четыре с половиной века. В наше время, может, и улиц этих вовсе уже нет, а стоят на их месте торговый центр или многоквартирные дома. Надо будет как-нибудь выйти к реке, и прикинуть. Но это позже, потому мальчишка внезапно остановился и сказал:

— Пришли, сударь юродивый!

И пошел стучать в красивые деревянные ворота.

Нас быстро впустили, я вошёл во двор и осмотрелся. Двор купец Иван Ермолин держал большой, со множеством построек. Над некоторыми вился дымок. Слышалось лошадиное ржание, голоса работающих людей. Дом возвышался над всем. Первый этаж - каменный, крашеный все той же белой известкой. Второй - деревянный, ещё не потемневший от времени. Окна большие, украшенные, как и ворота, резными же наличниками и ставнями.

Хозяин тут же вышел из дома и подошёл ко мне. Оглядел с ног до головы, затем вытер красное лицо от пота широкой ладонью. Я поклонился (благо, насмотрелся по пути, как это делается).

— Здрав будь, боярин.

Тот фыркнул.

— Охолони... Какой я тебе боярин? Купец я, Иван Ефимович, из Ермолиных. А ты, стало быть... — и посмотрел на меня выжидающе.

Я пожал плечами.

— Васька-юродивый, кажется.

Иван Ефимович кивнул.

— Сюда давай, под навес вот... Солнце печёт.

Он снова протер лицо, на этот раз платком, который вытащил из кармана, и указал рукой на небольшой деревянный навес, что-то вроде дачной беседки, под которым стояли простой стол, а с двух сторон от него две лавки. Хозяин сел на лавку, мне жестом указал на противоположную. Повернулся вполоборота ко двору, где пробегала молодая девушка в простом сарафане.

— Алёнка... Алёнка! А ну, подай морсу холодного, мне и гостю.

Девушка подошла ближе, бросила на меня взгляд, и я увидел, как она вдруг побледнела, словно от испуга. Кивнула, попятилась, не сводя с меня глаз, потом развернулась и побежала прочь.

— Вот ведь чумная... — проворчал Иван Ефимович. — Будто юродивых не видела...

Алёнка вернулась с запотевшим глиняным кувшином и двумя деревянными кружками, поставила на стол, поклонилась.

— Ступай... — махнул рукой Ермолин, и налил по кружкам. Одну подвинул мне. Я осторожно попробовал, и после первого глотка с удовольствием осушил кружку чуть не до дна. Сам Иван Ефимович тоже вволю напился, и со стуком поставил кружку на стол.

— А теперь, юродивый... — он посмотрел на меня из-под бровей, — толкуй. Дочка спит покудова...

Я заговорил.

— Самое главное, Иван Ефимович, что ваша дочь не одержима никакими бесами. Это такая болезнь... хворь. Эпилепсия. По-вашему — падучая.

Ермолин вытер усы и бороду и тяжело вздохнул.

— По-вашему... А то я не знаю. Чай, не глупее вас, немчинов. Не впервой у нее. Уж и заговаривали, и отмаливали, и лекарям показывали, и травникам, а все без толку. Как жара, али в светлице душно натоплено, так и трясет. Бывал тут зимой один, тоже из ваших, из немчинов... Сказывал про хворь. Кровь велел пускать, да голодом морить... Вот... А девка на глазах сохнет...

Вот и причина.

Я мысленно застонал.

— Иван Ефимович, нельзя, нельзя!... Какое кровопускание, какой голод... Девочке наоборот, силы нужны, и покой!.. Кормите её, хорошо кормите, мясо жирное, молоко... А сладкого, наоборот, не давайте, совсем не давайте, избыток сахара может провоцировать приступы...

Иван Ефимович пробурчал про себя:

- А жена, Марья, ей все мед да пряники тайком подсовывает... Одна она у меня, Софья-то, понимаешь, юродивый? Не дал Господь наследников... Ей на выданье скоро, а кто ж такую хворенькую возьмёт... Хоть сундук золота в приданое дай... Сам помру, а дело оставить некому будет...

Я продолжал:

— И старайтесь обеспечить девочке... Софье, покой. Яркий свет, резкие звуки, усталость, сильные волнения - от всего этого приступы и случаются. Есть и другие причины, конечно, но, если следовать этим правилам, частоту приступов можно заметно снизить. Травы давайте успокоительные, валерьяну там, пустырник, кипрей... иван-чай, то есть...

Ермолин вдруг резко перегнулся через стол, схватил меня за руку, не обращая внимания на грязь и запах, пытливо заглянул мне в лицо, и тихо, но с жаром, пылко спросил:

— А излечить дочку можешь, юродивый? Ты же божий человек, твое слово силу имеет... Христа ради прошу, помоги, ничего не пожалею, вот те крест...

И, как водится, перекрестился трижды, не выпуская в то же время мою руку.

Вот так удача... А я уже задумался, как его уговорить пустить ещё раз осмотреть девочку.

Я медленно, серьезно кивнул.

— Могу, Иван Ефимович. Только надобно мне для того руки на нее возложить.

Десяти минут будет достаточно.

Глаза Ермолина загорелись, как у человека, получившего нежданную надежду, когда, казалось бы, все уже окончательно потеряно.

— Пойдем!

Он вскочил, потянул меня за руку.

— Пойдем, в светлице она... Да пойдем же скорее!

Я вытянул из-за стола ноги, и с сомнением оглядел. С такими ногами не в светлицу, а, в лучшем случае, на скотный двор... Да и то, свиньям будет неприятно.

Иван Ефимович увидел, и всплеснул руками.

— Да ты что, юродивый, ты что!.. Плюнь, пойдем, Христом богом молю... Намоют, дело нехитрое...

Я с сомнением сказал:

— Иван Ефимович, может, лучше все же подождем, пока Софья проснётся?

Нет. Сейчас подходящий момент. Ее разум не помешает духу. Если будет бодрствовать, испугается, будет нервничать. Это осложнит работу.

Ну что ж, подходящий, значит, подходящий...

— А впрочем, не будем тянуть. Веди, Иван Ефимович, а то неведомо мне, где светлица.

О том, что мне неведомо, собственно, и что такое "светлица", я говорить не стал.

Иван Ефимович шел быстрым шагом, чуть не бегом, то и дело оглядываясь, в обы убедиться, что я иду следом. Он провел меня в дом, сквозь прохладное полутемное помещение первого этажа, разделенное внутри, по крутой деревянной лестнице, наверх, и распахнул дверь.

Мы вошли в большую, светлую комнату. У дальней стены стояла русская печь, ближе к центру стол, накрытый белой скатертью. В одном из углов, высоко, отдельная полочка с иконами. Полы дощатые, чисто выскобленные. Большой сундук, накрытый вышитым полотенцем. Не дом, а музей русского быта. Иван Ефимович стянул сапоги у самого порога, и потянул меня дальше, через всю комнату, к ещё одной, но уже маленькой двери.

Чтобы войти в светлицу, мне пришлось сильно пригнуться. Дочь купца, Софья, лежала на постели, а ее мать, Марья, сидела на кровати рядом. Она держала спящую девочку за руку, и что-то едва слышно шептала про себя.

Когда вошли мы с Иваном Ефимовичем, она подняла глаза, вскочила, схватила платок, и быстро накинула его на голову. Посмотрела вопросительно на мужа, и поклонилась. А потом бухнулась на колени.

— Встань, Марья... — негромко сказал ей муж, и, взяв за руки, помог подняться. — Господь наш избавителя послал... Не зря день такой сегодня...

Я подошёл ближе к кровати девочки, поставил посох у стены.

— Иван Ефимович, а сколько лет дочке?

— Десять по весне стало...

Не выглядела Софья на десять лет, никак не выглядела. Маленькая, худенькая, бледная.

— Задержка развития? Может, натальное какое поражение ЦНС?

Нет. Просто порода такая, посмотри на мать. К тому же, последние полгода девочку усиленно морят по велению заезжего лекаря.

— Что мне нужно сделать?

Ты действительно хочешь этого?

— Что за вопросы? Разумеется, хочу, иначе зачем бы я сюда пошел вообще? Девочку спасать надо.

Положи руки ей на голову, и дай волю своему желанию. Остальное сделаю я.

Иван Ефимович тихо подошёл ближе и шепотом спросил:

— А ты с кем сейчас толкуешь, юродивый?

Я замешкался на мгновение, а потом многозначительно ткнул пальцем в потолок. Иван Ефимович понимающе кивнул, и отошел обратно, к жене, которая стояла у стены, молитвенно сложив руки перед грудью.

Что ж... Приступим.

Я опустился на колени рядом с изголовьем и протянул руки к голове девочки.

Перекрестись.

— Что?

Перекрестись, дубина. Трижды.

Я послушно трижды перекрестился, и осторожно, стараясь не потревожить спящего ребёнка, положил руки ей на голову. Не удержался, и ласково погладил по мягким волосам. Софья слабо вздохнула и застонала. Мать тут же рванулась вперёд, но Иван Ефимович удержал ее.

— Не мешай, Марья...

Я начинаю. Приготовься, может быть неприятно.

Ладони закололо тысячами мелких игл. Потом появилось тепло, сначала немного, но с каждой секундой сильнее. Я чувствовал, что сквозь мои руки словно струится горячая вода. Терпимо, в общем-то, хотя изначально я вообще не предполагал, что этот метод лечения будет создавать мне какие-то неудобства.

В висках застучало.

Терпи, осталось немного.

— Да терплю уж, не бросать же на полпути.

Почти всё... Всё. Девочка здорова. Потоки стабильны, очагов патологической активности нет.

Я, пошатываясь, встал на ноги. Голова кружилась. Я схватил посох и опёрся на него.

— Дух, какого...

Я предупреждал. Ты отдал ей часть своей жизненной силы. Это пройдёт, нужно поесть и отдохнуть.

Я повернулся к родителям, и выдохнул:

— Все, Иван Ефимович, Марья... Здорова дочка. Нет у нее больше падучей.

Принюхался.

— И это... Окно откройте, что ли. Пусть проветрится комната. А то проснется Софья, а у нее бомжами немытыми воняет.

Софья улыбалась во сне. Лицо ее порозовело, и девочка уже совсем не выглядела больной. Мать подбежала к кровати, замерла на мгновение, и принялась целовать дочку в лоб, чуть не плача от радости.

— Софьюшка... Доченька... Господь наш избавитель...

И быстро зашептала молитву.

— Как благодарить тебя, юродивый? —негромко спросил Иван Ефимович. Он сам едва сдерживался, глаза покраснели, видно было, как хочется ему обнять и расцеловать жену и дочь. — Чего хочешь, проси, ничего не пожалею...

Я усмехнулся, продолжая опираться на посох для надёжности.

— Иван Ефимыч... Будь человеком, дай пожрать, а?

***

Оказалось, что в честь дня Преображения (так иначе называли Яблочный Спас), и без моей просьбы планировался небольшой праздничный ужин. За общий стол меня, впрочем, не пригласили, а накрыли все под тем же навесом на дворе. Странным образом здесь сочеталось и уважительно-подобострастное отношение к юродивым, вроде меня, и опасливо-настороженное. С одной стороны, просили благословения, с другой, могли и прочь погнать.

На стол мне поставили два пирога, один, судя по запаху, с яблоками, другой с рыбой, да кувшин кваса. Пироги были ещё горячие, и аппетитно исходили паром. Подавала все те же странная дворовая девушка Алёнка. Она поставила блюда на стол, но не ушла, а осталась стоять рядом, буравя меня глазами, словно ожидая чего-то. Жрать хотелось страшно, а под присмотром как-то неудобно. Так и будет стоять, что ли?...

— Дыру прожжёшь... — буркнул я, придирчиво выбирая кусок.

— Ой...

Алёнка испуганно выпучила глаза.

Я сделал страшное лицо, наклонился к ней и басом сказал:

— Бу-у!

Алёнка что-то жалобно пискнула, развернулась на месте, махнув подолом, и умчалась прочь.

Все же есть некоторые плюсы в том, чтобы быть юродивым. Многое сходит с рук. Я потащил с блюда кусок пирога.

Иван Ефимович появился, когда я держал в каждой руке по последнему куску пирогов, откусывая от каждого по очереди. Он уселся на лавку напротив.

— Спасибо тебе, Василий-юродивый.

Я отмахнулся, продолжая жевать. Дескать, ерунда. Ефимыч покивал, думая о чем-то своем. Потом снова позвал Алёнку.

— Мяса подай гостю.

Та явно опешила.

— Иван Ефимович, так ведь... Не готовили нынче...

— Подай. — с нажимом повторил купец. — Коли нет, так в погреб спустись, колбасы принеси.

— Иван Ефимович...

— Не перечь! Кому перечишь, дурная? Вот батюшке твоему пожалуюсь, пущай тебя обратно в слободку вашу забирает! Сказано, неси, значит неси!

Алёнка, чуть не рыдая, убежала, но скоро вернулась с порезанными на части двумя кругами домашней копчёной колбасы на блюде. Поставила на стол.

— Не побрезгуй, отведай. — Иван Ефимович подвинул блюдо в мою сторону.

Меня долго уговаривать не надо было. Я цапнул с блюда кусок, и сунул в рот. Хороша колбаса. Правда, соли маловато.

— Так, стало быть, Христа ради юродствуешь?

— Угу. — я кивнул с набитым ртом.

Иван Ефимович медленно задумчиво покивал, и вдруг резко ударил кулаком по столу.

— Так почто же ты, пёс лукавый, в пост мясо вкушаешь?! — с горечью спросил он. — Али я нехристя-безбожника в свой дом пустил? Говори, как есть, кто таков!