Глава 4
Кусок колбасы встал поперек горла.
— А мне ведь сразу показалось, что с тобой неладно... Чудной больно... Думал, дурак, да уж толкуешь складно да ладно, дураки так не умеют... Говоришь, Христа ради, а сам оскоромился, и креста перед едой не положил на чело... Как есть нехристь... А я тебя в дом пустил...
Иван Ефимович обхватил голову руками.
— Что и думать, не ведаю... Софья, как проснулась — радостная, улыбается. Говорит, сон, мол, батюшка видела, как сошел с небес ангелочек малый, весь золотом сияет, да молвил мне, что я теперь совсем здоровая... — глухо продолжал он.
Девочка увидела своего духа, будучи в физическом воплощении. Очень крепкая связь. У нее огромный потенциал.
— Кому и верить... Господи, помилуй... — Иван Ефимович перекрестился. — А ведь по всему выходит, что ты тать беглый... Из немцев, оттого и порядков наших не блюдешь... Личиной юродивой прикрылся... Какой грех на тебе, от кого таишься, про то и знать не желаю... А уж чем чудо творишь — одному Господу и ведомо, он тебе и судья, не я...
Я откашлялся.
— Иван Ефимович...
Он снова ударил кулаком по столу.
— Молчи, молчи, лукавый! — Иван Ефимович несколько раз глубоко вдохнул и выдохнул. — Ты вот что... За Софью тебе век благодарен буду, молиться стану, за здравие поминать... А только уходи. Нет тебе места в этом доме. Не за грех твой тайный, за то перед Господом отвечать станешь, как время придёт... За ложь твою поганую. Уходи подобру. Так и быть, никому не скажу.
Я хотел было сунуть в рот ещё кусок колбасы, но вовремя одумался. Не стоило зря смущать человека, который и без того в полном смятении.
— Знаешь, что, Иван Ефимович... — сказал я негромко. — Ты вроде мужик толковый, неплохой. Не хочу, чтобы ты попусту терзался. Нет у меня ни греха за душой, ни худого в мыслях. Давай так: я тебе всю правду, как на духу, а ты уж сам реши, верить или нет. Договорились?
Он выпрямился, нахмурился и спросил с подозрением, словно ожидал какой-то совсем другой реакции.
— Мужики в поле пашут... Поклянешься?
— Легко.
— А крест поцелуешь?
— Да сколько угодно.
Иван Ефимович трясущимися руками вытащил из-под ворота рубахи немалый деревянный крест на длинном шнурке, и, не снимая с шеи, протянул мне.
— Целуй да клянись.
Я послушно трижды поцеловал крест.
— Так вот, Иван Ефимович, дело тут такое... Ты, в общем-то, прав. Я не местный, но никакой не немец. Русский я, с ног до головы. А порядков не знаю... Зовут меня Максим Юрьевич Романов, а вовсе не Васька-юродивый. Я врач, по вашему — лекарь, знахарь, что ли...
Иван Ефимович крякнул.
— Романов? А не из...
— Не перебивай, Иван Ефимович. Так вот... Родился я далеко в будущем, понимаешь? Лет через четыреста. Но так вышло, что там я умер, а здесь возродился, только вот сегодня утром, в теле вот этого самого Васьки. А заодно получил дар лечить больных.
Иван Ефимович нахмурился.
— А что, через четыреста лет уже и поста не блюдут?
Ох, Иван Ефимович, знал бы ты, чего там только не "не блюдут"... Кондратий бы тебя схватил, как пить дать.
— Там... Другие порядки будут. Да неважно это. Главное, что я не по злому умыслу, а по незнанию. Не колдун я, и не безбожник, и даже не тать беглый. В жизни никому зла не творил, и не собираюсь. Веришь ли, Иван Ефимович?
Тот поскреб переносицу.
- Там умер, стало быть, а тут воскрес... А складно выходит... И день-то подходящий... И имя подходящее, аккурат на Максима Исповедника...
Он глянул на меня.
— А ведь, коли не лжешь, по всему выходит, что ты блаженный и есть. Через благодать Божью воскрес да умение лекарское обрёл.
То есть вот такой вариант в его картину мира вполне вписывался, а что кто-то не в тот день кусок колбасы съел — так чуть не до истерики! Чудное время, однако.
—... а лгать ты, креста целовавши, не должен... — продолжал задумчиво уже больше про себя Иван Ефимович. — Стало быть, блаженный и есть... А что порядков не блюдешь, так на то и юродивый... Ох, Максим, Романов сын, запутал ты меня! Блаженный, юродивый...
Я поднялся.
— За еду спасибо, купец Ермолин. А скажи, где бы переночевать можно?
Иван Ефимович вдруг схватился за сердце.
— Так что же, выходит, я Божьего человека блаженного оскорбил да погнал? Ох ты мне... Господи, помилуй грешного...
Он повалился на колени, продолжая бормотать, и принялся кланяться лбом до земли.
— Помилуй, помилуй...
Я вздохнул. Происходящее начинало утомлять. То еретиком да беглым разбойником называют, то в ноги падают после рассказа, который в моем времени привел бы меня прямиком в психушку. Из крайности в крайность.
— Встань, Иван Ефимович, и успокойся. Ничего плохого ты не сделал, и греха на тебе за то нет. За семью да дом радел, дело благое. Встань, говорю, благословить тебя желаю.
Поднимать его пришлось силой, вставать добровольно Иван Ефимович категорически отказывался, продолжая колотиться лбом о землю. Я трижды перекрестил его.
— А все-таки скажи, где переночевать можно?
— Да куда же... Тут оставайся, нельзя божьего человека гнать... — забормотал Ермолин.
— Иван Ефимович... Охолони, а? Сколько можно, вроде мужик в летах, а паникуешь, как дитё малое. Нормально все, говорю, не в обиде я. А оставаться — хуже будет. Люди твои дворовые все шептаться станут да страху наводить, а там и по городу сплетни пойдут, жизни тебе да семье совсем не станет. Надо оно тебе? Вот и я думаю, что не надо. Говори, куда податься можно, да пойду я. А то дело к ночи, а в августе ночами зябко уже.
Иван Ефимович дрожащим голосом сказал:
— А там же, при церкви, богадельня есть... Божьего человека завсегда примут... вот я сейчас человека кликну да слово замолвлю...
Слово он замолвил крепко, потому что в церковную богадельню меня провели без всяких вопросов. И на этом мое впечатление о Москве шестнадцатого века, как о лубочном городе с открытки, рассеялось без следа. Богадельня напоминала в лучшем случае локацию из хорошего фильм ужасов.
Она представляла собой небольшое каменное строение в один этаж, с узкими окнами и скатной крышей, и находилась на самых задворках церковной территории.
Отвратительный запах ударил в нос ещё за несколько шагов до входа, перебив даже мой собственный, с которым я уже отчасти свыкся. А уж когда я потянул на себя скрипучую дверь, волна тошнотворной вони окатила меня с ног до головы. Я закашлялся, стараясь удержать внутри недавно съеденное.
Запах немытых тел, пота, испражнений... Кроме того, внутри было темно. Последний вечерний свет почти не попадал внутрь через маленькие оконца под самым потолком. Я попытался присмотреться, не входя внутрь, и увидел множество тесно стоящих, грубо сколоченных коек, на которых лежали или сидели люди. Кто-то лежал, скрючившись, и надсадно кашлял, кто-то сидел и раскачивался, обхватив себя руками и мыча. У самого порога кто-то лежал прямо на полу. Он недовольно заворчал и отодвинулся с моим появлением. По ноге пробежало что-то мягкое и пушистое.
— Господи, помилуй... — потрясённо пробормотал я, и уже машинально перекрестился. — Это что за...
Откуда из дальнего, самого тёмного угла, раздался хриплый голос.
— О, Васька явился, гулёна! Пожрать есть? Заходи давай, чего встал, как истукан!
Кажется, кто-то помахал мне рукой.
В прошлой своей жизни мне, конечно, доводилось видеть всякое. Притоны, провинциальные приюты и дома ухода, но это... Я почувствовал, как волосы на голове шевелятся от ужаса. Сунул пятерню в спутанные космы, и понял, что это вши обрадовались возвращению в родную обстановку. С отвращением вытер раздавленное насекомое о стену, и подумал, что на улице, скорее всего, будет не очень холодно, а ночёвка на свежем воздухе, в общем-то, полезна для здоровья.
Я закрыл дверь, и пошел куда-то дальше по церковному двору, чтобы найти место, куда не доносилась бы вонь. Сделать это оказалось непросто, потому что запах словно намертво впитался в мои тряпки и волосы. В конце концов, я просто упал на траву, и молча уставился на ярко-алое заходящее солнце. Кажется, такой цвет означает, что завтра будет ясная погода...
Многовато событий для одного неполного дня. Церковь, лечение Софьи, выяснение обстоятельств с Иваном Ефимовичем... Усталость навалилась как-то разом, захотелось лечь и заснуть. Интересно, который час? Наверное, ещё и девяти нет. Прежде я редко ложился спать раньше полуночи.
Здесь живут по солнцу.
— Да понятно... — вяло ответил я. — С закатом ложатся, с рассветом встают... Или это называется "с петухами"?
"С петухами" означает ещё до рассвета.
— Угу...
И тут до меня окончательно дошло, в какой ситуации я оказался. Электричества нет, интернета, смартфонов, автомобилей... Простейших лекарств... Водопровод, канализация... Я застонал. Кажется, где-то глубоко внутри, подспудно, я до сих пор был уверен, что этот мир просто играет со мной, припрятав все привычное где-то за декорациями каменных палат, дощатых мостовых и церквей, как в телешоу, и, когда наиграется, жизнь станет более-менее прежней. А декорации взяли да и оказались самой что ни на есть реальностью.
— Ты видел, что там внутри творится?! Это же... Да если смывы взять, учебник инфекционных болезней покажется сборником детских сказок! Вши, глисты, дизентерия в полный рост... Там же даже туалета нет!
Я вспомнил о кашляющих.
— Ещё и туберкулёз наверняка!
Это шестнадцатый век. Таковы реалии их жизни. Это все воспринимается совершенно обыденно. Они не знают, что можно как-то иначе.
— Теперь это реалии и моей жизни, знаешь ли. И мне эти реалии совершенно не по нраву.
Тебе придется свыкнуться. Как ты правильно заметил, теперь это и твоя жизнь. И тебе придется принимать ее правила.
Я не стал отвечать. Солнце почти село, и густая темнота августовской ночи опустилась на двор, Потянуло свежестью. Зазвенели осмелевшие комары, застрекотали кузнечики.
— Слушай, а не многовато ли правил?
Я сорвал травинку и сунул в зубы. Потом откинулся на спину и сцепил руки за головой.
— Я же всю свою жизнь так и жил — по правилам. Сюда не лезь, туда не высовывайся... Как бы чего не вышло... Работа по графику, отдых по графику... О чем думаешь, о чем мечтаешь — никому не интересно... Туда-сюда, день за днём, рот не открывать, глаза не поднимать, голоса не подавать... Оболочка есть, а человека в ней будто и нет... Даже сейчас, вот там я умер, а ведь это же вообще ничего не значит...
Умер Максим, да и х...
—Дурацкие у тебя шутки.
Извини. Так о чем ты мечтал?
— Что..?
Ты сказал, что никому не было интересно, о чем ты мечтал. Мне интересно. О чем?
— Да блин, сложный вопрос... Мне кажется, с какого-то момента я вообще перестал мечтать о чем-то. Это было... — я задумался. — Страшно было мечтать, понимаешь?
Понимаю.
— Если я думал о том, чего действительно хочу, человек внутри моей оболочки просыпался и возмущался. Напоминал о себе, требовал жить, а не существовать, не просто выполнять функцию, которую от тебя требует мир. А разорвать этот замкнутый круг... Ну, наверное, возможности были... Но тоже страшно.
Я выплюнул пожеванную травинку, и сорвал новую.
И все же.
— Да не знаю я... Думаешь, кто-то когда-то для себя прямо так формулирует? Мечтаю, мол, о том-то и том-то? Это ж как ощущение скорее, стремление. Как будто тянет тебя куда-то.
Я смотрел в небо, где появлялись первые звёзды.
— А если это все не просто так? Может, это и есть мой второй шанс? Шанс жить, быть собой, делать то, что считаешь действительно нужным...
Например?
— Вот прицепился... Людям помогать! Лечить, чтобы не страдали зря! По-настоящему помогать, а не по стандартам и клиническим рекомендациям!
И как ты себе это представляешь?
— Как угодно. Тут же поле непаханное. Сколько всего можно привнести... Асептика, антисептика, гигиена... Вакцинация... Лекарства...
Напоминаю, что это шестнадцатый век. Фармакологических лабораторий и промышленности здесь нет.
— Всегда можно с чего-то начать. Да и я не тороплюсь. Я сделаю все, чтобы изменить этот мир — мой мир — к лучшему. А ты будешь помогать.
Предупреждаю, что смерть на костре по обвинению в колдовстве довольно болезненна.
— Двум смертям не бывать.
Твой случай будет первым.
— Завтра же и начну. Сначала приведу себя в порядок. Помоюсь по-человечески где-нибудь, космы эти отстригу. Одежду найду. Побреюсь...
Не вздумай.
— Что?
А ты видел здесь хоть одного мужчину без бороды?
Я задумался.
— Хм... Не принято?
Скажем так, категорически запрещено. Мужчина без бороды - либо колдун, либо содомит. Неизвестно ещё, что хуже. Может, перед тем, как менять мир, стоит сначала немного его изучить? Так сказать, прочитать инструкцию?
— По ходу разберёмся...
***
Если кто-то считает, что спать ночью в августе на траве приятно, он сильно ошибается. Во-первых, меня практически до костей обглодали комары. Назойливый звон над ухом не прекращался ни на секунду, и я толком даже не мог заснуть. Может быть, местные коренные и привычные, но я-то воспринимал все как человек двадцать первого века! И спать я привык к темноте, тишине и, желательно, с подушкой. Это — во-вторых. Потому что хотя бы более-менее удобно улечься не получалось. Я пытался положить под голову то кулак, то локоть, но не выходило. В-третьих, холодно стало почти сразу. А под утро стало ещё и мокро, потому что выпала роса. В-четвёртых, оказалось, что, когда дух говорил "с петухами — это ещё до рассвета", он слегка преуменьшил. Петухи начали орать очень, очень задолго до рассвета. Никогда бы не подумал, что в Москве может быть столько петухов.
Словом, утро я встретил в отличном настроении, свежим, бодрым и полным сил. Один в один, как после ночного дежурства. Благо хоть, в поликлинику на утренний приём не надо идти...
Я протер лицо ладонями, встал и потянулся. А потом внезапно стал делать зарядку. Внезапно потому, что в прошлой жизни никогда этим не страдал, и хотя часто себя за это корил, но сигарета и кофе с утра были все же привычнее и приятнее. А тут на-ка, тело буквально само потребовало разогнать кровь, будто по привычке. Я тянулся, крутился, приседал и отжимался, с удивлением прислушиваясь к новым ощущениям, и понял, что телу это нравится. Продолжал до тех пор, пока не заметил, как на меня пялятся церковные работники. Ну и пусть пялятся. Я юродивый, с меня спроса нет. Ещё и посохом от души помахал, впервые обратив внимание, что оголовье его оковано железом.
Потом направился к выходу с церковного двора. Надо найти возможность помыться, где угодно. Вчера я мало обращал внимание на состояние своего тела, но сейчас в полной мере ощутил, сколько на мне грязи, и как я пахну. Неудивительно, что в богадельне меня считали за своего. Под спутанными волосами кожа головы покрыта коркой из-за постоянных укусов вшей, зубы, хотя и целые и в полном составе, чистки не знали, кажется, вообще никогда. Отвратительно.
Я несколько раз медленно сжал и назад кулаки. По сравнению с, опять же вчерашним днём тело ощущалось иначе. Впервые оказавшись в нем, я чувствовал себя неуклюжим, восприятие страдало. Я стал намного выше, руки и ноги — длиннее, и оттого поначалу казалось, что земля внизу стала намного выше дальше, словно к глазам приложили бинокль обратной стороной. В течение жизни человек настолько привыкает ко многим ощущениям, что попросту перестаёт их замечать, но, стоит им как-то изменится — и мозг впадает в панику, пытаясь перестроиться под новые условия. Что-то подобное происходило и со мной вчера.
А сегодня тело сидит на мне (Господи, помилуй, какая дурацкая формулировка-то) как влитое. Как идеально сшитый по индивидуальным меркам у лучшего портного костюм. Очень приятное чувство, надо заметить.
Адаптация закончена. Пока ты спал, я немного поработал с проприоцепцией. Заметил, что тебе сложно было, и ускорил процесс. Советую приложить некоторые усилия, и прекращать думать "оно". Теперь мы одно целое.