Глава 11

Для тренировки я выбрал ровный пятачок, откинул в сторону камни. Быстро стянул с себя стрелецкую рубаху и сапоги, оставшись в одних штанах, и дал волю тому, что дух называл "мышечной памятью".

Посох с шумом разрезал воздух. Удары переходили в развороты, уклонения - в тычки. Я будто наблюдал со стороны, и искренне наслаждался своими силой, ловкостью и здоровьем. Оценить бойцовские навыки, к сожалению, не хватало опыта, но выглядел этот ураган движений весьма впечатляюще. Тело само вставало в незнакомые стойки, словно я делал это тысячи раз, сплетало удары посоха в хитрые связки, ноги легко скользили выписывая круги и спирали в пыли. Красота, да и только. Вдох, выдох, разворот, удар снизу вверх, отход в сторону. Только сейчас я начинал понимать, каким, мягко говоря, рохлей был в своей прошлой жизни. Ощущение складывалось, будто после старого, пыльного и дребезжащего автобуса я оказался владельцем новенького, мощного, спортивного автомобиля.

Помимо того, я поймал состояние удивительной концентрации. Мир перестал существовать для моего восприятия, я абсолютно ничего не слышал и не видел вокруг, даже осознанные мысли незаметно исчезли, зато идеально чувствовал работу всех мышц, напряжение сухожилий и собственное положение в пространстве. Никакой усталости, никакой слабости, никакой боли, только чистое наслаждение состоянием абсолютной гармонии и единения с собственным телом.

Посох очертил последний круг, и легко вонзился в твердую утоптанную землю двора. Я прислушался к ощущениям. Сердце билось ровно, дыхание лишь немного участилось. Невероятно. Я вытянул перед собой руки, медленно сжал и разжал кулаки. Нет, ошибки нет, это действительно я. Это я, черт побери! Смех вырвался из груди, но тут же оборвался. Когда я понял, как отвратительно обходился с прошлым собой, ежедневно с завидным упорством убивая собственное тело, стало немного стыдно, и даже противно. Нет уж, больше такого не повторится. В этот раз я буду разумнее.

На волне восторга от самого себя и новообретённой решимости, захотелось сделать что-нибудь ещё эдакое непривычное, правильное и здоровое. Я дошёл до колодца, набрал ведро тёмной воды, исходящей холодом, посмотрел на него с сомнением... и разом вылил на себя. Кожу мгновенно обожгло льдом, дыхание перехватило. Я заорал от неожиданности, точнее, попытался заорать, но получилось лишь жалобное, едва слышное поскуливание. Отшвырнул скользкое ведро, словно что-то очень противное, и оно полетело на дно колодца, с грохотом разматывая цепь и колотясь о стенки.

Контрастный душ полезен для увеличения объема вместилища жизненной силы.

— "К-контрастный" под-дразумевает наличие ещё и горячей воды! — ответил я, стуча зубами и яростно растирая плечи, грудь и руки.

Тогда, возможно, стоит назвать это закаливанием.

Я вышел на освещенный солнцем участок двора.

— Сдаётся мне, что закаливание в число моих увлечений раньше не входило.

Напротив, реакция организма более чем сдержанная. Подобные занятия для тебя не в новинку, имей в виду. Стоило бы повторять это регулярно.

Я недовольно засопел.

— Кому не в новинку, а мне — очень даже! Ладно, я подумаю...

После тренировки я последовал совету духа, и попробовал помедитировать, хотя считал это глупой затеей. Но дух зудел о необходимости учиться работать с силой, так что пришлось сделать вид, чтобы он наконец замолчал.

Я дождался, пока солнце высушит мои штаны — в следующий раз, наверное, стоит их снять перед тем, как обливаться водой из колодца — и вошёл в сени. Там я уселся на лавку, закрыл глаза, и начал медленно глубоко дышать. "Внутренний взор" я направил внутрь себя, и принялся упорно что-то там внутри себя высматривать, хотя понятия не имел, что делаю. По словам духа, при должном уровне навыков я смогу видеть движение потоков силы в собственном теле и самостоятельно оценивать свои текущие возможности. Звучало, конечно, неплохо, но на практике ничего подобного не происходило. Как бы я ни пялился в свой богатый внутренний мир, ничего, кроме плавающих цветных пятен под закрытыми веками не видел.

— А когда я начну видеть силу? Долго ещё? А то у меня нос чешется.

Я не могу назвать тебе точных сроков. Старайся, концентрируясь, слушай свое тело, и все получится.

— Я слушаю, и прямо сейчас мое тело говорит, что хочет размять спину и почесать нос.

Нос перестал чесаться.

Так лучше?

— Немного, да. Спасибо. Но я все равно считаю, что это ерунда и пустая трата времени. Просто-напросто не понимаю, что должен делать. Да и зачем, если на то пошло? Разве в нашей команде не ты отвечаешь за силу и все, с ней связанное?

Во-первых, ты сможешь действовать намного эффективнее, если сам будешь иметь понимание происходящих процессов. Возвращаясь к твоей аналогии с автомобилями: разве знание об объеме топливного бака и количестве оставшегося топлива бесполезно? Во‑вторых, Максим, я уже говорил тебе: наша прямая связь — явление уникальное. Я с таким раньше никогда не сталкивался, и не могу гарантировать, что так будет продолжаться всегда.

— Ах, вот оно что... — протянул я, и открыл глаза. В мозгу внезапно сложилась мысль, которую я долго не мог уловить. — К слову, о связи, дух. Там, перед переходом... Ну, в той серой пустоте, ты был как-то более эмоционален, что ли. А сейчас такой серьезный все время.

Дух ответил после долгой паузы, когда я уже почти было собрался повторить вопрос.

Не пытайся меня очеловечивать, Максим. Эта ошибка может быть для тебя чревата. Я сущность совершенно иного плана бытия. У меня нет физических структур, речевых центров и второй сигнальной системы. Я не разговариваю, однако ты воспринимаешь информацию, которую я передаю, в виде привычных тебе слов. Это для меня странно, я и не понимаю механизма. При определенной сноровке, я бы, наверное, смог заставить тебя услышать что-то путем воздействия на слуховые центры твоего мозга, но я этого не делаю. Оно... само. И меня это несколько настораживает.

— Воздействия на слуховые центры, значит... А что, на другие центры ты тоже можешь вот так воздействовать?

Логично предполагать, раз я отвечаю за функционирование твоих физических структур.

— Скажем, на дыхательный... Или сердечно-сосудистый. Да?

Разумеется.

— То есть при желании ты можешь меня убить?

Могу. Но это запрещено. Дух, прервавший функционирование физического воплощения с носителем разума, обрекается на вечное скитание в пустоте.

— Кем запрещено? И кем обрекается?

На этот вопрос дух отвечать не стал, и больше я его сегодня не слышал. Ладно, будем надеяться, что в один прекрасный день он не окажется в дурном настроении.

Я ещё какое-то время послонялся по двору, ища себе заделье до вечера. Собрал в одну кучу мусор и камни, поправил жерди, подпирающие покосившуюся ограду. Присмотрелся к прохудившейся крыше, прикинул, сколько досок нужно для ремонта. Хотя, может, лучше и вовсе полностью перекрыть, пока дни стоят сухие и тёплые. Коняшка через пару недель, наверное, тоже будет в улицы переезжать в стойло, можно там прибрать да вычистить. Не, работы валом. Скучать не придётся.

Параллельно я раздумывал над своей главной задачей. Как предотвратить Смутное время? Уберечь младшего, третьего, царевича от гибели, сохранить законного наследника Рюриковичей... А ещё лучше — спасти старшего царевича от спятившего отца. Тогда трон не перейдет к безвольному среднему, при котором фактическим правителем станет Годунов. Но как убедить кого-то из власть имеющих? Так они мне и поверили, ага. Даже слушать не станут, а то и вовсе прибьют. Да и не добраться до них в моём нынешнем положении, даже если бы я имел представление, до кого. Бояре всякие, церковные иерархи, кто там ещё в окружении царя? Как ни старался, я не мог найти в памяти ни причин убийства старшего сына Иваном Грозным, ни места, ровным счетом ни-че-го. Никаких зацепок, которые помогли бы мне определиться со временем.

Вспомнил лишь, что младший царевич, Дмитрий, сейчас ещё нерождённый, погиб не в Москве, а в почетной ссылке где-то в Угличе, кажется. Официальной причиной смерти стал ножичек, на который мальчишка напоролся якобы во время приступа "падучей". Я хмыкнул, вспомнив дочь купца Ермолина. Может, это был знак свыше?

Но почему мальчишка, наследник, сын Ивана Грозного, находился в ссылке? Видимо, кто-то его боялся, и стремился изолировать. Сам отец, царь и великий князь? Вряд ли. Разве что надумал бы снова жениться, и избавиться от нынешней жены. Такое, как я помнил, бывало: надоевших попросту ссылали в монастырь. Но зачем ему ссылать в таком случае вместе с женой малолетнего наследника? Значит, царь уже был мертв, и шла грызня за власть. Слабовольный старший брат Фёдор по наущению Годунова? Больше похоже на правду. Годунов, как я помнил, после смерти Фёдора, таки дорвался до трона официально, а при живом сыне Грозного сделать бы этого не смог...

Я окончательно запутался и разозлился. Цари, царевичи, живые, мёртвые, старшие, младшие! Ну кто, кто просил Грозного махать своей дурацкой палкой? Всю историю сдуру пустил под откос, а ещё царь! Я даже года нынешнего не знаю, о чем тут вообще можно рассуждать! Остаётся одно: как можно раньше добраться до старшего царевича. Тогда после смерти Грозного он спокойно и законно взойдет на престол, не будет вовсе никаких волнений, а Годунов окажется не у дел. Спасение младшего оставим в качестве запасного плана, там есть хоть какие-то временные ориентиры. Эх, надо было в школе историю внимательнее учить! Даты, имена... Сейчас же придётся собирать информацию буквально по крупицам, стараясь не вызывать подозрений.

Но как пробиться в царское окружение? Вряд ли можно просто прийти к Кремлю, постучать в главные ворота и попросить впустить. В лучшем случае удивятся и посмеются. Нужно как-то... хитрее. Сделать так, чтобы оказаться при царе на законных основаниях. Или найти кого-нибудь адекватного в верхах (должны же там быть такие?), и намекнуть, что, дескать, на царевича зуб точат, надо бы присматривать. В конце концов, у меня есть парочка неплохих козырей в рукаве. Разберусь во всех этих хитростях, порядках, сословиях, узнаю, кто есть кто среди высших чинов царства, сориентируюсь, и вперёд. А если не успею, отправлюсь в Углич, где бы он там ни находился.

Иван Васильевич и Стёпка вернулись позже, чем вчера. Им удалось продать весь товар, и старик даже выглядел не слишком мрачным до тех пор, пока не увидел распахнутую дверь хлебной избы. Лицо его тут же приобрело привычное выражение, и он проворчал:

— Улицу топить, значит? Дрова дармовые, что ли?

— Да пусть проветрится, Василич, там же сырость страшная, — защищался я, — А ну как грибок пойдет? Ты ж не кирпичи лепишь, дело серьёзное, сам говорил.

Старик только махнул рукой.

— Пыль да жуков сам по избе собирать будешь.

Позже, после ужина, когда я сидел на крыльце с кружкой кваса, Василич вышел ко мне с такой же кружкой и тяжело примостился рядом. Какое-то время молчал, прихлебывая квас, потом спокойно сказал:

— Искать тебя не станут, коли и правда дальше драки дело не зашло. Не до того служивым нынче. Боярин Шуйский намедни приехал, сказывают, у Пскова неспокойно. Поляки в поход выступили.

Я похолодел. Не может быть... Да нет, нет, рано ещё. Это не то. Стараясь не подавать виду, я спросил:

— А чего это вдруг?

Старик глянул на меня искоса:

— Крепко память-то отшибло, или прикидываешься? Который год с немцами война. То ливонцы, то шведы, теперь вот эти.

Вот оно. Ливонская война. Грозный вёл ее двадцать с лишним лет, кажется, и в итоге подписал какой-то не очень выгодный мир.

— А, точно... — пробормотал я, и на всякий случай перекрестился. — Василич, а Шуйский — он кто?

Василич хмыкнул.

— Ты ж сам псковский, сказывал.

Я преувеличенно развел руками, чуть не пролив квас себе на ноги:

— Так ведь память-то того, отшибло.

Старик саркастически кивнул. Забавная складывалась ситуация: Иван Васильевич явно видел, что я лгу, я понимал, что он это видит, и обоих это устраивало. Как бы то ни было, вопросов он не задавал.

— Шуйский — то для краткости. А так Скопин-Шуйский он, Василий Фёдорович. Пскову первый наместник. А допрежь воеводой был, против ливонцев проклятых ратовал.

— А первый наместник это...? — осторожно спросил я.

Василич фыркнул.

— Ты уж так-то не юродствуй, меру знай. Пошто выпытываешь? Ты, может, неровен час, сам засланец немецкий?

Я вздохнул. Сказка про белого бычка... Колдуном уже был, теперь вот шпионом стал.

— Василич, я только последние три дня помню, а до того ничего. Я ж тебе на кресте поклялся, забыл? Ложку знаю, как держать, да имя своё.

— Мало ли, что поклялся... — пробурчал старик. — На каждую клятву преступление найдется. Первый наместник всему граду голова, вот кто такой. Государев человек, стало быть. Его волей поставлен.

Я кивнул.

— А Василий Фёдорович — хороший человек, стало быть?

— А мне пошто судить? Детей с ним не крестил. Служивые — те уважают.

Возьмём на заметку. Мне Скопин-Шуйский тоже показался нормальным человеком. Хотя внешность бывает обманчива, конечно.

Помолчали ещё.

— Василич, а чего крышу да забор не починишь?

Старик спокойно допил квас, и поставил кружку на ступени.

— Дерево нынче в цене. Все на войну уходит.

— Так ты же не лентяй, вроде, работаешь. А хозяйство же Стёпке достанется.

Василич сунул мне под нос сжатый кулак.

— Во, видал? Я уж не помню, когда в прошлый раз не болели. И у отца моего так было, и у деда. Внуку того не желаю. Это я неграмотный, а у него голова светлая, в прошлом годе по Псалтирю читать выучился. Не нужно ему хозяйство это, в подъячие пойдет, как подрастёт маленько. Хоть в площадные, а все лучше, чем здоровье гробить.

О как. Неожиданно.

— А подъячий что делает?

В этот раз Василич не стал придираться к моему очевидно глупому вопросу.

— Грамоты за деньгу составляет.

— А чего ж ты его тогда посреди ночи поднимаешь, да хлебному делу учишь?

— А чтобы знал, чего труд стоит, да не пропал, если я душу раньше отдам. В подъячие годов с двенадцати можно. Покамест в воскресную школу ходит, писать учится.

Я тоже поставил свою кружку на ступени крыльца.

— Сдается мне, Василич, что мы с тобой можем друг другу неплохо помочь.

— Это как же?

— Ты мне поможешь освоиться... Ну, вспомнить, что нужно, чтобы совсем дураком не выглядеть. А я тебе помогу заработать. Опять же, Стёпку в грамоте натаскаю.

— А ты что же, грамотный, стало быть?

Я развеселился. Знал бы ты, Василич, каков я грамотный... Дай бог на всю Москву такого найти.

— Ага. У нас, знаешь, каждый ребёнок лет в семь уже читать и писать умеет, а после ещё долго учится.

Старик уточнил:

— "У нас" — это где же?

Я спохватился.

— А, ну... Во Пскове, само собой.

Старик кивнул.

— Само собой. Во Пскове-то... А заработать — это ты о чём?

Я задумался. Умею-то я много, а вот как это воплотить...

— Ну вот гляди. Руки-то не болят?

Василич согласился:

— Не болят. Вот с утра голову ломаю, не колдовством ли себя осквернить позволил?

Я преувеличенно возмущённо сказал:

— Да брось, какое колдовство? То просто... Погода хорошая, вот тебя и отпустило!

— Погода... Вот и ладно, что погода, а то за колдовство, знаешь, можно и...

— На костёр, ага. Слыхал уже. Не, Василич, богом тебе клянусь, колдовства и прочей дряни тут нет. А костями, сильно подозреваю, у вас тут многие хворают. Ты бы сам за такое исцеление деньгу заплатил бы?

Старик задумался.

— Деньгу... Коли за деньгу, на то грамота особая нужна. Есть у тебя грамота? По уму делать надо, а то и до плахи недолго. Слухи быстро расходятся. Значит, коли надо, и повторить можешь?

— Вот что я в тебе уважаю, Василич, так это деловой подход. Могу повторить. Ты давай вот мозгами пораскинь, что да как ловчее устроить, а с меня... погода хорошая. Смекаешь?

Конечно, я рисковал, вываливая вот так всё практически прямым текстом, но Иван Васильевич казался как раз таким человеком, который в силу обстоятельств может правильно все понять и оценить.

Василич задумчиво пожевал губами.

— Смекаю... Опасное дело. Можно и заработать, а можно и последнего лишиться. Крепко обдумать надо. Ты покудова молчи, не высовывайся, понял? Никому ни полслова чтобы. А то я, получается, тоже повязан буду, коли что не так сложится. А мне того не надобно.

Я согласно кивнул.

— Само собой, Василич, я же не враг себе.

Пока все шло неплохо, старик вроде бы уловил не озвученную вслух идею, и даже задумался, а не побежал сломя голову звать стрельцов вязать поганого колдуна. Впрочем, стрелецкий десятник после пожара тоже пел сладко, а в итоге вон что вышло. Ну да теперь я воробей стреляный, буду настороже.

— И в церковь сходишь. Покаешься да причастишься, а допрежь ничего и слышать не хочу. Не приведи Господь мне на старости лет грех на душу брать.

— Да не вопрос, Василич. Мне скрывать нечего.

Я протянул старику руку. Тот помедлил, пристально глядя на меня, а потом протянул свою пожал в ответ. Хоть и больные у него были руки, а все равно сильные.