Глава 10

В хлебной избе понемногу становилось душновато. Ведра с холодной колодезной водой поставили к исходящему жаром боку печи. Иван Васильевич то и дело пробовал воду пальцем — прогрелась ли? Когда убедился, что вода уже достаточно теплая, собрался месить тесто.

— Ну, помолясь...

Он перекрестился, опустил голову и зашептал про себя молитву. Степан повторял за дедом. Я растерялся, и успел только перекреститься, когда старик, не слыша моего голоса, подозрительно зыркнул через плечо.

— Так это... У меня голос тихий просто. — объяснился я.

— Степан, ставь дежу.

Мальчишка ловко взгромоздил на стол широкую и невысокую ёмкость из деревянных дощечек, скреплённых по кругу металлическими обручами. Иван Васильевич отмерил ковшом муки, которую принес с собой из сеней, потом кивнул мне.

— Неси воду.

Я притащил к столу ведро с водой. Иван Васильевич плеснул себе на руки, вытер их чистым полотенцем, а Степан взял другой ковш, и стал по команде деда тонкой струйкой вливать ее в муку. Сначала старик мешал тесто специальной плоской лопаточкой, Когда оно стало густым и тяжёлым, Иван Васильевич взял глиняный кувшин, откупорил его, налил несколько больших ложек кисло пахнущей жидкости в ёмкость, и, шипя сквозь зубы от боли в узловатых пальцах, принялся месить тесто руками. Делал это он долго, тщательно, выверенными за многие лета движениями. Мы со Степаном наблюдали за действом. Я украдкой вытирал лицо рукавом, мечтая поскорее выйти из душно натопленной полутёмной избы на свежий воздух.

Закончив месить, Василич тяжело вздохнул.

— Степан, ступай в избу, кашу ставь. — распорядился он.

Мальчишка пулей метнулся в дверь, словно ждал этих слов. Да наверняка и ждал ведь, не первый день деду помогает. А я лишь позавидовал, потому что меня из избы выпускать Василич не планировал.

— Неси дежу к печи, да поближе, чтоб поднималось. Как через край полезет - часть на опару, остальное в ледник, а сами есть пойдем.

Он оценивающе посмотрел на меня.

— Взопрел? Хлебное дело такое, без поту никак. На-ка, испей.

Он зачерпнул из ведра тепловатой уже воды деревянной кружкой. Дерево было темным, отполированным за годы и неприятно пахло давней сыростью и затхлостью. Я отпил, стараясь не морщиться, чтобы не обижать старика. Да и в целом микроклимат в хлебной избе такой и был — влажный, душный, прелый, тяжёлый.

— Василич, а чего бы окно тут не прорезать? Душно же.

— А тесто как подниматься будет? Ему тепло нужно.

Я утёр лоб.

— Ну точно... Не подумал.

Степан вернулся с чугунком в руках, сунул его в печь. Следующий час прошел в наблюдении за поднимающимся тестом. Иван Васильевич с удовольствием посвящал меня в тонкости хлебного дела. Я узнал, как выбирать муку, как хранить и просеивать, зачем ставить подниматься дважды, что такое опара, и что кислая жидкость в кувшине была бродильным суслом — как я понял, аналогом дрожжей. Ну да, вряд ли здесь умеют выделять чистую грибковую культуру, вот и пользуются чем-то вроде бражки.

Когда густая белая масса поднялась над краем дежи тяжёлой белой шапкой, Иван Васильевич, кряхтя, поднялся с лавки. Он оторвал кусок размером с голову, и аккуратно положил его в корыто поменьше.

— На опару пойдёт. — пояснил он. — А остальное давай бери, да в ледник снесём.

Ледник оказался там, где я и предполагал — в землянке под двускатной крышей. Зимой на реке вырезали толстые куски льда, складывали у стен землянки, и, благодаря теплоизоляционным свойствам почвы, лёд практически не таял даже летом, сохраняя холод. Я спустился в ледник по невысокой лестнице, спустил за собой ёмкость с тестом, поставил ее на полу. Тяжёлая, зараза, и неудобная. Как ни возьмись - приходится удерживать на весу. Тесто, попав в холодное помещение, моментально посерело и стало медленно опадать, а я не торопился вылезать, наслаждаясь долгожданной прохладой и свежестью.

— До третьих петухов теперь. Потом на второй подъем, а там и в печь. Пойдем, Степан уж кашу достал, поди.

Я прикинул, как буду тащить дежу обратно вверх по неудобной узкой лестнице...

На завтрак была та же каша из крупного зерна, что и вчера вечером, разве что свежая и горячая, но все так же на воде, без соли и сахара, сухари и квас. Интересный рацион, конечно. Очень полезно для здоровья. Третьи петухи заорали, когда я дожевывал последний сухарь. Под чутким взором Василича я поплёлся к леднику, уныло мечтая о горячем кофе и бутерброде с колбасой.

Готовые горячие калачи аккуратно сложили в мешок, завернули в несколько слоёв в шерстяное одеяло и я бережно поднял тяжёлый, вкусно пахнущий узел, в повозку. Солнце вылезло над горизонтом полностью, и Рыжик уже с готовностью и нетерпением фыркал, ожидая, пока шустрый Степан приладит к его сбруе крепления повозки.

— Палку свою убери. — жестом указал мне старик на посох, который я ещё вчера вечером оставил в телеге.

Это мне не понравилось. К посоху я уже привык, и без него выходить из дома не хотел.

— А на рынок мы со Степаном вдвоем пойдём. Сам же говорил — искать тебя будут. Ежели и будут, то где, как не на рынке? Вот и сиди тут, не высовывайся. А там уж я всяко услышу, коли кто объявится. Ворота снаружи запрём, чтобы соседи не любопытствовали.

Иван Васильевич тяжело полез в телегу, и я вдруг увидел понял, чего ему стоило не скривиться от боли в суставах перед внуком. Темное морщинистое лицо его напряглось, челюсти сжались. Трудно приходило старику, очень трудно. В нескольких этих мгновениях передо мной предстала вся трагедия Василича. Потеряв дочь, страдая от постоянной боли в разбитых многолетним тяжёлым трудом суставах, он, тем не менее, каждый день заставлял себя находить силы, вставать, стискивать зубы и зарабатывать тем, что умел, потому что считал себя обязанным вырастить внука, а не отдавать его в нахлебники или кабалу. Оттого и вцепился в помощника, согласного работать за еду, да ещё и способного хоть немного поправить здоровье, не обращая внимания на его возможное тёмное прошлое. Оттого и суров да строг был без меры: понимал, что детство у Степана может закончиться в любой миг, и мальчишка должен быть не изнеженным и избалованным, а готовым ко всему. Лишь когда внук отворачивался, старик с теплом смотрел на него, да едва заметная улыбка появлялась в седых усах.

— Чего уставился? Зенки оставишь, — хмуро пробурчал Иван Васильевич.

Я подошёл к повозке. Степан уже приладил упряжь, открыл ворота, влез на спину Рыжика, и теперь нетерпеливо оглядывался на деда, ожидая команды. Конь крутил мордой от яркого утреннего света и переступал ногами, поднимая сухую пыль — чего стоим, мол, кого ждём?

— Василич... — негромко сказал я.

— А?

— Спасибо тебе. И если что ещё сделать нужно - говори.

И вдруг, поддавшись внезапному порыву, неожиданно для самого себя, добавил:

— Дай-ка руки мне.

Ты снова пытаешься создать себе проблемы?

Недовольство духа я пропустил мимо ушей, а старик нахмурился ещё сильнее:

— Чёй-та?

— Надо. Поверь.

— Ох, чудной ты, Максим...

Старик медленно, не спуская с меня глаз, протянул мне сухие жилистые руки. Я взял его пальцы с разбухшими суставами в ладони, чуть сжал, и закрыл глаза. Представил, как бежит от меня к нему целительный ручеек, как тонкие струйки проникают в измученные суставы, как затягиваются трещинки на иссушенных хрящах суставных поверхностей, как появляется в полостях синовиальная жидкость и распадаются молекулы медиаторов воспаления. Снова побежали сотни маленьких иголочек по подушечкам пальцев. Сквозь закрытые веки я воочию видел эти сияющие голубые потоки, сплетающиеся с его собственными, слабыми и тусклыми, поддерживающие, укрепляющие, и, когда убедился, что поврежденных потоков в суставах не осталось, открыл глаза.

— Ты ко мне по-доброму, Василич, и я к тебе с добром, — сказал я, разжимая руки. И вдруг почувствовал где-то в затылке странное, мимолётное, но приятное ощущение, будто с молчаливой благодарностью ткнулся мокрым носом старый уставший пёс.

Старик недоверчиво смотрел на свои руки, медленно сжимал и разжимал кулаки. Потом поднял на меня неизменный хмурый взгляд, задумчиво пожевал губами.

— Костоправ, значит...

Он привстал в повозке, и легонько хлопнул Рыжика по крупу.

— Пошёл!...

Конёк послушно двинулся к воротам. Мне Иван Васильевич больше ничего не сказал, и даже не посмотрел в мою сторону. Створки ворот со скрипом закрылись, звякнул снаружи металлический запор.

Я остался стоять посреди двора в одиночестве, полный уверенности, что поступил правильно.

Какое-то время я ещё послонялся по двору. Все слободские пекари уже уехали на рынок, и в слободе стало тише. Лишь изредка откуда-то издали доносились ленивый собачий лай, громыхание колодезной цепи, скрип ворот, детские голоса или короткие окрики.

Я обратил внимание, что двор Ивана Калачёва действительно выглядит неухоженным, как мне вчера и показалось. Ограда местами покосилась, и её подперли кольями. Крыши на дворовых постройках поросли травой и лишайником, а кое-где и вовсе прохудились, трухлявые рассохшиеся доски осыпались щепками. Сами здания выглядели очень старыми, потемневшими, и начинали уже уходить в землю, заваливаясь. Верхние кирпичи на печной трубе бани обвалились. Отчего же Василич ничего с этим не делает? Неужели действительно настолько здоровье не позволяет? Почему бы тогда не попросить помощи, ведь наверняка в слободе найдется пара-тройка крепких рукастых парней? Или же гордый старик лучше позволит ограде развалиться, чем признает слабость? Не пойму такого, никогда не выносил грязь и разруху. Уж свой дом надо содержать по совести, обслуживать вовремя. Да и Василич не похож на лентяя или неряху. Стало неприятно, словно я увидел что-то запретное и постыдное, к тому же словно назло выставленное напоказ.

Никакого огорода, никакого сада. Неудивительно, что питаются дед и внук так скудно и однообразно. Хотя, надо отдать должное - при всей скудости питание это было очень здоровым. Грубое зерно - углеводы, клетчатка и витамины группы "В", капуста - витамин С, квас - лактобактерии. Добавить бы немного белка и полезных жиров, и о лишнем весе, диабете и гипертонии можно не беспокоиться.

Я вернулся в хлебную избу, вытащил на улицу и вымыл остатками теплой воды использованную дежу, ковши, поддоны и лопатки, оставил сохнуть на солнце. Деревянные ёмкости от частого и долгого контакта с сыростью и теплом стали скользкими, неприятно пахли кислым и прелым, и я, поморщившись, подумал, что неплохо бы их заменить, или хотя бы обработать чем-то. Всё же с едой контактируют, а бактерий там, поди, немеряно... Ладно ещё, дежу нельзя сделать металлической — нержавейки здесь ещё не знают, а простая углеродистая сталь без покрытия в таких условиях моментально окислится. Глиняная будет слишком хрупкой. Но кружки-то и миски ради чистоты и гигиены можно же сделать из глины? Не на вес золота же здесь глина, в конце концов, уж это я точно знал.

Дверь в избу распахнул настежь — пусть тоже проветривается и сохнет, насколько получится. Хотел было взять кружку, но в итоге набрал воды в колодце и напился из ладоней.

На улице становилось жарковато, так что я вернулся в пока ещё прохладные сени, свернул тулуп в изголовье лавки, с удовольствием скинул жмущие сапоги, и улёгся.

Ты просто удивительно последовательный и целеустремлённый человек, Максим.

— Ага, и тебе доброе утро. Поясни мысль, а то я с недосыпа туго соображаю.

Не далее, как вчера, ты твердо решил сначала решать бытовые проблемы и не высовываться, а уже сегодня снова разбрасываешься своим даром. Думаешь, старик ничего не понял? А если он прямо сейчас доносит о страшном колдуне-еретике куда следует?

Я дёрнул щекой, хотя дух и не мог меня видеть.

— Не говори такого человеку с повышенной тревожностью. Буду уходить огородами, мне уже не привыкать... А если серьёзно, то я не думаю. Есть ощущение, что Василич как раз меня и не выдаст. На фанатика не похож, сообразительный, должен был понять, что я ему нужен точно так же, как он мне. Взаимовыгодное сотрудничество, понимаешь? Может быть, это я и ошибался, пытаясь вывалить свои проблемы на кого-то хорошо в жизни устроенного. В таких условиях человека любые перемены только пугают. А Василич, если сегодня на рынке будут искать высокого парня с кривой стрижкой и палкой в руках, посмотрит на свои не болящие пальцы, и задумается, а точно ли он такого видел, или показалось, и не стоит отвлекать доблестных стражей порядка?

В уверенности тебе не откажешь. Кстати, о пальцах. Твой прогресс в контроле над силой вызывает уважение.

— А что такое?

А ты что, не понял?

— Не особо. Просвети.

В лечении пальцев... кхм, Василича, я не участвовал. Ты сам.

Я подскочил на лавке.

— В смысле, "сам"?!

Твоей воли и искреннего желания оказалось достаточно, чтобы направить потоки. К тому же, ты их видел. Это уже было вчера, на пожаре, но в гораздо меньшей степени. У тебя огромный потенциал. Если уделишь внимание работе с силой, контролю и восстановлению должное внимание, добьёшься выдающихся результатов.

— Вот блин... А я был уверен, что это ты делаешь, просто молча. Потенциал, говоришь... Интересно, интересно... А вот то ощущение...

Его дух поблагодарил тебя за помощь. Контакт с чужим духом тоже своего рода уникальное достижение. Нет, я только наблюдал и мог вмешаться, если бы что-то пошло не так. Но ты справился сам, даже неосознанно. У меня есть ощущение, что это тело умеет не только драться.

— Что ты имеешь в виду?

Так спонтанно работать с силой без предшествующих тренировок практически невозможно.

— То есть... — я нахмурился.

Наш предшественник умел делать это. Тело привыкло, и теперь не учится с нуля, а лишь вспоминает старые навыки.

— И как это возможно? Точнее, не "как", а возможно ли в принципе?

Если он следил за своим здоровьем, и жил в гармонии с собой, то его силы воли и искреннего желания помочь кому-то вполне могло хватать, чтобы его дух улавливал намерение и расценивал это, как своего рода команду. Вряд ли он мог состоять в прямом контакте с духом и понимать механизм происходящего, но, неосознанно — вполне. Не исключено, что он был неким целителем.

— Ага. Спятившим, с палкой, ломающей ноги, и боевым искусством в памяти? Боюсь, от Москвы до Шао Линя довольно далеко.

Я излагаю факты, Максим. Трактовка остаётся за тобой.

Я потянулся, расправляя спину, и задел руками потолок сеней.

— Спасибо тебе, конечно, уважаемый дух. Но не от всего сердца. Я только-только отвлёкся, а теперь снова думаю, кем был, где успел накосячить, и не пора ли мне от греха подальше бежать куда-нибудь осваивать Сибирь вместе с Ермаком.... Ладно, шучу. Там холодно и комары. Как-нибудь уж здесь разберусь.

На удивление, я действительно не чувствовал какого-то заметного беспокойства. Тайны прошлого вызывали скорее любопытство, чем тревогу. Вот оно, лучшее средство от стресса — физический труд, крыша над головой, да квашеная капуста с сухарями в желудке. Не так уж много человеку и надо.

Я ограничил движение силы в районе надпочечников, поэтому уровень стрессовых гормонов не растет. Дополнительно усилил в гипоталамусе и префронтальной коре.

— А, так вот чего меня после ночных дежурств дофамином пробивало на поболтать? Твоих рук дело?

Защитная мера, не более.

Кхм. Вот оно, лучшее средство от стресса — физический труд, капуста с сухарями, и встроенный контроллер уровня кортизола и дофамина в голове.

Изначально я планировал доспать свои законные часы, пока Василич и Стёпка будут на рынке, но из-за бесцеремонного вмешательства духа спать расхотелось. Да оно и к лучшему, наверное. После дневного сна я обычно чувствовал себя разбитым, и ещё более уставшим, чем до него. Лучше вечером лягу пораньше.

Я вышел из сеней во двор, сощурился от яркого солнечного света и подхватил стоявший у стены избы посох. Раз уж у меня сейчас несколько часов свободного и спокойного времени, пожалуй, стоило последовать совету, и "уделить внимание работе с силой". Я, конечно, имел очень смутное представление о том, что это значит, но телу не помешало бы вспомнить, как управляться с палкой. Физкультура же тоже считается, правда?