Глава 9

Иван Васильевич Калачёв оказался удивительным человеком, и едва ли не самым здравомыслящим из всех, встреченных мною к тому моменту в Московском княжестве. Ему было глубоко безразлично, кто я и откуда. Какие-то сомнения, если таковые у него и имелись, он держал при себе. На мою наспех придуманную легенду, что, дескать, пришел я из Пскова пытать удачи и искать работы, а здесь в темном переулке получил по затылку, лишился памяти, и юродствовал да побирался на паперти, покуда кое-какое соображение не вернулось, он лишь однажды согласно кивнул головой — дескать, сойдет. Лишь много позже я узнал, что, назвавшись так, собственноручно причислил себя к не самому уважаемому сословию "гулящих" людей, то есть слуг-вольноотпущенников, беглых крестьян, или должников, чья кабала закончилась оплатой долга или смертью кредитора. Представители других сословий — стрельцы, или "служивые", горожане, или "посадские", и, тем более, крепостные крестьяне, свободы передвижения не имели. Служивые прикреплялись к месту службы, и менять его могли лишь по приказу начальства, посадские повинны были платить "тягло" - что-то вроде налога на содержание слободы, причем считалось тягло общей суммой, и добрые соседи ревностно следили, чтобы никто из слободы просто так не ускользнул, чтобы не платить впоследствии его долю. О крепостных же и говорить нечего. К гулящим везде относились двояко, отчасти завидуя их относительной свободе, отчасти опасаясь, ибо законопослушные среди них были все же меньшинством.

Сам он был из посадских, и занимал небольшую избу в Калашной слободе, в получасе неспешной езды от рынка. Туда мы и двинулись после того, как я вылечил Ивану Васильевичу терзавший его "прострел". Сам пекарь и его внук Степан сидели в повозке, которую неторопливо тащил коренастый конёк, я же не стал утруждать животину, и шагал рядом,с удовольствием отправляя в рот куски вкусного калача. Калач по такому случаю пекарь щедро достал из мешка.

А предложил остановиться у него старик почти сразу, как я закончил "лечение". Процесс оказался совсем несложным, и собственный дух старика справился бы сам, если бы тот был немного моложе и имел чуть больше жизненной силы.

Для правдоподобности я от души намял ему поясницу кулаками. Иван Васильевич медленно и недоверчиво выпрямился, охая, ощупал спину, покрутился в стороны...

— Ручищи у тебя хуже клещей кузнецких... — проворчал он. — А ты, молодец, работу часом не ищешь? А то нам с внучком мешки с мукой таскать несподручно.

Родных у старика, кроме внука, не было. Отец ребёнка погиб аккурат восемь лет назад, в сражении под Москвой против войск крымского хана Девлета Гирея, а мать, единственная дочь Ивана Васильевича, умерла через год от кишечной хвори. Про себя я решил, что, скорее всего, это была дизентерия, и в очередной раз неприятно поразился состоянию медицины 16 века. Мальчишка остался сиротой, и суровый старик забрал его из опустевшей избы в Стрелецкой слободе к себе, вырастил, а теперь понемногу приучал к делу.

Перед выездом с рынка я решил, что всё-таки злоупотреблять добротой не стоит, подошел к Ивану Васильевичу, и, убедившись, что Степан не слышит (мальчишка увлеченно прилаживал повозку к упряжи конька), неловко сказал:

— Иван Васильевич, я, конечно, от крыши над головой и работы отказываться не хочу... Да вот только проблема есть. Я тут утром сегодня по глупости кое-где пошумел...

Старик зыркнул хмуро:

— Это где же?

Я вздохнул и почесал затылок.

— Ну... В Стрелецкой слободе.

— И сильно пошумел-то?

— Изрядно... Пару лиц попортил, да с головой тамошним повздорил. Думаю, искать меня будут. Как бы беды на тебя не навлечь.

Иван Васильевич задумался, покряхтел, пожевал губами. Потом молча стянул через голову потрёпанный фартук, вытряхнул его, аккуратно сложил узловатыми руками, и перекрестился.

— Против Господа или государя есть за душой чего?

Я честно помотал головой, потом подумал, вытащил из-под рубахи крест и приложил к губам.

Старик ухмыльнулся, замолчал ненадолго, а потом негромко сказал:

— Слава богу, опричное семя окаянное повывели... Ты, главное, мордой сильно не высовывайся первое время, а то вон, приметный какой. Служивые, в случае чего, по клетям не полезут, а наши не выдадут, есть мыслишка такая... Работник толковый на дороге не валяется. А ты ещё и костоправ отменный...

И он с удовольствием выпрямился и расправил плечи.

Иван Васильевич, узнав, что я бездомный и безработный, в самом деле предложил мне не просто помощь, а самую настоящую, официальную работу. Будучи посадским калачником, он имел право нанимать себе помощников. От меня требовалось взять на себя физически тяжелый труд в его пекарном деле, который сам он не мог выполнять в силу здоровья, а Степан - возраста. Взамен предложил стол и кров на первое время, а коли хорошо себя покажу - так и деньгу. Мне большего и не надо было, так что я с радостью согласился.

На мой вопрос, не боится ли он впускать в свой дом незнакомого мужчину, Иван Васильевич равнодушно ответил, что девок на выданье, золота и каменьев самоцветных в доме у него нет, а ежели мне что другое надобно, так проще сразу сказать и голову не морочить.

Вот так и вышло, что в Калашную слободу я направлялся во вполне благодушном настроении. С удовольствием жевал калач, щурился от лучей солнца, клонящегося к вечеру, слушал, как фыркает, отмахиваясь ушами от обнаглевших слепней конёк Рыжик. Иван Васильевич сидел в повозке, туда же я закинул посох, а Степан с гордым видом сидел без седла на Рыжике, и держал поводья. Конь, в свою очередь, иногда косился глазом назад, и всем своим видом показывал, что без мастерского управления маленького хозяина нипочём бы дорогу домой не нашёл. А может, это у меня фантазия разыгралась. Думать же о проблемах совсем не хотелось. Ну их нафиг, надоело. Я занят, я ем.

Возможно, отчасти моя легкомысленность объяснялась тем, что к концу своих вторых суток здесь я до сих пор не воспринимал происходящее полностью всерьёз. Круто, конечно, забавно, интересно, но... Не может же это все быть правдой. Умер и воскрес? Московское царство? Смешно. Казалось бы, вот я сам, иду своими ногами, вот в руке моей вкусный калач, я вижу и слышу разное вокруг, и все выглядит вполне реально. Но поверить в реальность этой реальности до конца не получалось. Где-то на уровне подсознания я был уверен, что в момент настоящей опасности и угрозы окружающий мир остановится, и пропустит страшный момент, а если случится непоправимое - начнется заново, как в видеоигре. Стоило обстоятельствам лишь немного измениться в лучшую сторону, как проблемы, ещё утром пугавшие до дрожи, отодвинулись далеко на задворки разума.

Калашная слобода оказалась не чета Стрелецкой. Она была заметно меньше, и не имела собственной стены вокруг. Просто одна улица, с каменными белыми палатами, плавно переходила в другую, вдоль которой стояли в основном одноэтажные небольшие деревянные избы. Внутри слободы, впрочем, каждый двор уже имел собственную глухую ограду в полтора человеческих роста.

В отличие от украшенных богатой и изящной резьбой ворот двора купца Ермолина, здесь ворота были совсем простые, даже не крашенные. Степан спрыгнул с коня, с усилием откинул тяжёлую металлическую полосу затвора, лежавшую поперек створок, и открыл скрипучие ворота. Рыжик мотнул головой и вошёл во двор, таща за собой повозку с сидящим в ней стариком. Внутри двор оказался небольшим, неправильной формы и не самым ухоженными. Большая часть была попросту вытоптана, кое-где пробивались вялые пучки сорняков. Кроме одноэтажной избы, я увидел ещё несколько строений: маленькую клеть, приподнятую над землёй на ножках, два похожих друг на друга домика с кирпичными печными трубами, двускатную крышу, уходящую прямо в землю. В дальнем конце двора из земли торчал покосившийся кол, вокруг которого в земле была вытоптана ровная канавка, а рядом лежала кучка сена. Степан провел Рыжика вглубь двора, ловко распряг, и привязал к этому колу длинной веревкой.

— ... дважды ставить надо. Поутру замесить, да в тепло поставить. Потом в ледник убрать. Потом достать, да снова в тепло. А как второй раз поднимется - обмять хорошенько, да и в печь... Да ты слушаешь ли?!

Раздраженный голос Ивана Васильевича выдернул меня из задумчивости.

— Сейчас вечерять будем. Степан покуда коня почистит. Хлеб в избу снеси, что не съедим - на сухари пойдет. Ночевать в сенях будешь, а как холода пойдут - в пекарне, либо в бане.

Вечеряли, то есть ужинали, странной на вкус, чуть тёплой, пресной водянистой кашей, непроданным за день хлебом, и квашеной капустой. За общий стол в избе Васильевич меня тоже не позвал — наёмному работнику не полагалось. Так что я сидел на крыльце с деревянной миской, жевал капусту, и прихлебывал из деревянной же кружки квас, и наблюдал, как Рыжик нарезает круги и меланхолично жуёт сено, отмахиваясь ушами от туч звенящих комаров. После съеденного по пути немаленького калача есть особенно не хотелось.

Режим дня старика и внука поначалу поставил меня в тупик. Оба улеглись спать сразу после ужина, когда ещё даже не стемнело. Иван Васильевич перед тем предупредил, что встаём трудиться по первым петухам.

Я ещё походил по двору, пытаясь разобраться в назначении построек. Маленькая клеть на ножках высотой мне по грудь — я вспомнил, что так защищали припасы от грызунов — оказалась заперта. Из двух похожих домиков в одном вкусно пахло тестом и хлебом, а другой оказался баней. Двускатная же крыша, судя по всему, прикрывала какое-то подземное помещение — вероятно, тот самый ледник. За баней нашел ещё колодец с воротом, и что-то вроде конюшни, откуда сильно пахло прелым сеном. Рыжик, впрочем, ночевал на привязи прямо на улице.

Когда на небе высыпали первые звёзды, я какое-то время еще посидел на крыльце, пытаясь разглядеть знакомые созвездия. Нашел двух Медведиц и Орион. Над двором маленькими бесшумными черными молниями носились летучие мыши, где-то вдалеке кричали ночные птицы. Несмотря на дневное тепло, в воздухе ощутимо тянуло свежестью. Я то и дело прихлопывал на себе каких-то совершенно озверевших комаров, но, в конце концов, сдался, и с позором сбежал в сени.

Там я улёгся на лавке, на которую бросил специально для того выданный Васильевичем тулуп, и уже в следующие несколько часов узнал два довольно неприятных факта. Факт первый: комарам совершенно плевать на закрытую дверь, и в сени они проникают огромным числом, нагло звеня над головой и кусая в неприкрытые части тела. Факт второй: так называемые первые петухи начинают горланить вовсе не с восходом солнца, как я наивно всю жизнь полагал, а где-то около полуночи. Хорошо ещё, что своих птиц калачник не держал, обходились криками соседских. Собственно, так нашел своё объяснение озадачивший меня ранний отход ко сну Ивана Васильевича и Стёпки.

Старик бесцеремонно растолкал меня.

— Почто дрыхнешь? Петухов-то не слыхал, что ли? Ступай воды принеси, я покуда муки наберу.

— Иван Васильевич... — жалобно сказал я, сползая с лавки, натягивая сапоги и пытаясь не зевать. — А чего так рано? Ночь же на дворе.

В щели под дверью в самом деле не было видно даже робких намёков на рассвет.

Дед фыркнул. Он отвернулся, открыл один из деревянных ларей, которые стояли тут же в сенях у стены, и принялся набирать из него муку в ведро.

— А ты как думал? Хлеб с неба не падает, тут трудиться надобно. Живёшь, как голь, а того не знаешь. Откуда утром свежий хлеб на столе берется? То-то и оно. Хлебное дело оттого и уважаемо. Ну, ступай, ступай, вёдра под воду в хлебной избе, у двери, там не заперто.

Я вышел на крыльцо. С неба ехидно подмигивали звёзды, над горизонтом висела растущая луна. Я поёжился от ночной прохлады, и огляделся вокруг. Рабочий день начинался не только у меня: оживала вся слобода. В темноте один за другим загорались огни, лёгким ветром доносило глухие голоса. И ведь это не разовая акция, это всегда график такой... Везёт, как утопленнику. Нет бы к кузнецу прибиться какому, или лекарю, как планировал...

Твое эмоциональное состояние продолжает вызывать опасения.

— Ой, да завали ты, а... — вяло откликнулся я, и пошел за вёдрами. — Будто мне в прежней жизни ночных смен не хватало...

Ворот колодца заскрипел, загремела цепь. Прикреплённое к ней ведро шлепнуло в невидимую в глубине темную воду. Я выждал пару секунд, пока ведро наполнится, начал крутить ворот обратно, и тут же понял, зачем старику потребовался работник. Колодец был глубокий, ворот шёл тяжело, а изогнутый металлический прут, выполнявший роль рукоятки ворота, приходилось крепко сжимать обеими руками. Холодное и влажное железо так и норовило прокрутиться в ладонях, отправив ведро с водой обратно на дно колодца. С больной спиной да суставами много так не натаскаешься. Да чего там — не уверен, что даже я сам из прошлой жизни справился бы. Хлеб с неба не падает...

Наконец ведро поднялось, я перехватил его за ручку одной рукой, и поставил на край колодца. На дрожащей поверхности заплясали отразившиеся звёзды. Это в первый раз сложно, успокоил я себя, дальше будет проще. Василич же как-то управляется каждый день? Потом подумал, зачерпнул ледяной воды ладонью, протёр лицо, и осторожно хлебнул через край ведра. Зубы заломило, а я наконец хоть немного проснулся. Кстати, о зубах — надо хоть веточкой какой-нибудь почистить, что ли. Нельзя запускать, вряд ли тут хорошие стоматологи имеются.

Я перелил воду в одно из двух стоявших на земле вёдер, прихваченных мной из хлебной избы, кинул колодезное ведро в тёмную горловину, и стал снова, уже более аккуратно, чтобы не бить слишком сильно о воду, отпускать ворот.

Откуда-то потянуло дымом. Я глянул вверх, и увидел, как из печной трубы поднимается тонкая струйка белого дыма.

За спиной послышались шаркающие шаги, мелькнул слабый свет, и я обернулся. Василич держал в руках что-то вроде металлического фонаря с кольцом сверху и с закреплённой внутри свечой, и смотрел на меня, чуть наклонив голову. Огонёк трепетал под лёгким ветерком, отбрасывая тени на лицо старика и заднюю стену хлебной избы, сложенной из потемневших от времени круглых брёвен.

— Сильный, но дурной совсем. — с сожалением заключил он и вздохнул. — Намаюсь... Почто в темноте шатаешься?

— Так кто ж знал, — буркнул я, начиная крутить ворот вверх. — Предупреждать надо.

— Давай шевелись, не копайся. Я уж печь затопил, пора тесто ставить.

Я наполнил второе ведро, подхватил оба, и двинулся за стариком. По пути, разумеется, наступил на какой-то коварно притаившийся камень, дёрнулся, и плеснул водой себе за голенище сапога. Внутри захлюпало, а я медленно вдохнул и выдохнул сквозь зубы.

В хлебной избе, с несколькими торчащими из стен лучинами, было полутемно. Я кое-как разглядел два стола, и несколько крупных деревянных кадушек на полу. Тут не только спину сорвёшь, тут ещё и глаза посадишь. И как старик за столько лет ещё не ослеп? Интересно, а надбавки за вредность тут вообще полагаются?

У открытого устья печи уже стоял Степан, и с сонным видом ворошил разгорающиеся дрова.

— Здравствуй, дядь Максим! — поприветствовал он меня, обернувшись.

За вчерашний вечер мы с мальчишкой неплохо сдружились.

— И тебе здравствовать, Степан... Иван Васильевич, а его-то зачем поднимать? Малой же совсем, ему для роста сон нужен.

— Дядя Максим, я не малой! — возмутился тонким голоском Степан.

Дед сухо ответил:

— А коли я завтра душу отдам, мальчишке к соседям нахлебником пойти? Делу учиться надобно. Чай, не дитё неразумное, не в люльке. Вёдра к печи поближе ставь, воде согреться надобно.

— Дедушка меня всему учит! Я уже знаю, как тесто творить, да как месить, да как сбраживать, да как опару ставить! Честное слово, дядя Максим! — похвастался мальчишка.

Дед цыкнул на него:

— Не греши, возгордившись.

Степан осёкся и добавил шёпотом, с печальным вздохом:

— Только я ещё месить хорошо не могу — руки малы.

И потряс для убедительности ладошками.