Глава 18

В дом меня Ермолин не пригласил.

— Негоже стороннему человеку, — объяснил он.

“А в прошлый-то раз, как прижало, так и грязного да вонючего впустил, и ничего", подумал я с некоторой обидой.

Написать поручительное письмо он тоже согласился не сразу.

— Сам понимаешь, дело тонкое. Моё имя дорогого стоит, я, хоть и не боярского рода, но человек не последний... Случись чего, слухи быстро пойдут.

Такое отношение меня задевало. Будто и не помнил купец чудесного исцеления дочери, принимал, как должное. С одной стороны, я мог его понять: репутация в торговых делах действительно очень важна. Недругам да злопыхателям только дай повод прицепиться, и заработанные годами доверие и уважение деловых партнёров полетят коту под хвост. Тем паче, если намекнут на пособничество в колдовстве: с таким никто дел вести не захочет. С другой, хотелось всё же хоть какой-то признательности. Иван же Ефимович был искренне уверен, что уже и так сполна отблагодарил меня, хотя бы не донеся о чуде церковникам. Для него это действительно был настоящий подвиг, ибо творить чудеса в его картине мира мог только Господь. Прочие же претенденты могли быть либо мошенниками и обманщиками (что ещё не так страшно), либо колдунами и нехристями (а это уже серьёзно).

Колдуном меня считать он перестал после того, как узнал, что я получил благословение от отца Михаила.

— Деревянная церковь, говоришь? — он задумчиво посмотрел в небо. — От калашников недалече... Рождества Богородицы, стало быть, что в Столешниках. Знаю. Как, говоришь, настоятеля зовут?

— Отче Михаил.

Ермолин покивал.

— Верно, не лукавишь, стало быть... И что, благословил?

После моего утвердительного ответа купец чуть смягчился.

— Достойный человек, знаю его... Колдуна-безбожника враз бы почуял. Стало быть, мошенник ты, что ли? Личину юродскую зачем носил?

То, что из нищего бродяги я превратился в более-менее приличного человека, тревожило его ничуть не меньше, чем другие нестыковки и подозрительные детали.

— Так надо было... — я наклонился вперёд над столом, заглянул Ермолину в лицо, и негромко, проникновенно, сказал, с трудом сдерживая растущее внутри раздражение, — Ты вот о чем подумай, Иван Ефимович... Много ли в твоей жизни достойных дел было? Торговлю справно ведёшь, то тебе к чести. Уважают тебя, знаю. Да только когда время придёт перед Господом предстать, не стыдно ли будет? Разве пост блюсти да с другими купцами расчёты честно вести достаточно? Спросит Он, на что жизнь потратил — что отвечать станешь, Иван Ефимович?

Купец потемнел лицом.

— Язык твой... Все мы грешны!

Я кивнул.

— Не спорю. А только подумай, Иван Ефимович, сколько в Москве детей хворых, как Софья твоя была? А взрослых? За что страдают? А ведь им помочь можно. И за каждым исцелённым, Иван Ефимович, твоя рука может быть. Разве не зачтётся тебе?

— Хворями Господь наш за грехи нас наказывает... — мрачно пробурчал Ермолин, отводя взгляд, и осенил себя крестным знамением.

Я вспомнил худенькую бледную девочку, которую по совету заезжего лекаря едва не уморили голодом, и ещё сильнее разозлился.

— Угу. И Софью твою, да? Она-то где так нагрешить успела?

— Ей за мои прегрешения воспоследовало... Моя вина, Господи, помилуй...

Купец принялся неистово креститься.

Я сказал с неожиданной для самого себя горечью:

— Ты, Иван Ефимович, за именем Господним своё малодушие прячешь... Хочешь, чтобы за тебя всё решали, и как жить тебе, и как поступать... Да только вот, мнится мне, Иван Ефимович, что недосуг Ему за тобой каждую минуту приглядывать. Тебе жизнь дана, вот и живи, а уж отвечать позже будешь. Грешником себя мнишь? Возможность искупить, хоть малую часть, при жизни сама в руки идёт, а ты всё отнекиваешься.

Я встал из-за стола, с шумом отодвинув лавку.

— Прощай, Иван Ефимович. Вижу, не будет у нас с тобой толку. Вся твоя благодетель, выходит, только на словах и есть.

Я хотел было добавить, что и слову его цена невелика, намекая на горделивую фразу "купец Ермолин добро помнит", но тут купец сильно хлопнул ладонью по столу.

— Стой, юродивый... — глухо проговорил он, по-прежнему не поднимая глаз. — Напишу тебе твою поруку... Только уж не обессудь, полной веры тебе всё одно нет. Напишу, что знаю, и что глазами видел. А уж там, кому читать доведётся, пусть тот и решает.

Я и тому был рад.

"...дано в день второй сентября лета семь тысяч девяностого Максиму сыну Юрьеву..."

— Романов моя фамилия.

— Боярином пожалуют, тогда и фамилию заводи, — буркнул Ермолин. Он отложил перо, и присыпал исписанный лист желтоватой бумаги мелким песком из специальной баночки, напоминающей солонку. Дождался, когда излишки чернил впитаются, и с мелким шорохом стряхнул песок под стол, — Рано тебе покуда.

Он поболтал листом в воздухе, придирчиво оглядел под углом, убедился, что чернила полностью высохли, свернул в трубочку и протянул мне.

— Вот тебе моя порука, юродивый. — Ермолин глянул на меня исподлобья. — Да помни: коли на худое употребишь...

Я быстро сунул свиток за пазуху, пока купец не передумал.

— Дай тебе Господь здоровья, Иван Ефимович.

Его лицо скривилось.

— Ступай уже... — пробормотал он и перекрестился. — Господи, помилуй... Не дай оступиться по незнанию...

Я поклонился и попятился к воротам. Кто его знает, сейчас опять что-нибудь как придумает... Колбасу я помнил слишком хорошо.

На полпути к воротам я выпрямился и нарочито громко сказал:

— Дай Бог, свидимся ещё, Иван Ефимович! Молиться за тебя буду! Доброе дело сделал, не сомневайся! Всей Москве благое! Да что там Москве — всему царству, всей земле русской!

Я убедился, что как минимум несколько дворовых людей оторвались от своих дел и хмуро посмотрели в мою сторону, и, довольный собой, направился к воротам. Вряд ли кто-то из работников узнал во мне юродивого, посещавшего купца две седмицы назад, но пусть теперь гадают и шепчутся за спиной у Ермолина. Людская молва способна что угодно превратить в значимое событие, а, когда пересуды дойдут до купеческих ушей, тот, глядишь, и задумается над своим поведением и отношением к другим. Ну а чего он, в самом деле? Василич вон тоже набожный, но сообразительный, и с ним у нас проблем нет. А Ермолин будто при жизни в святые метит...

До ворот оставалось совсем немного, когда я внезапно уловил за спиной звук тихих шагов, а затем чьи-то руки схватили меня за плечи.

Рефлексы сработали мгновенно и безотказно. Я резко присел, подался правым плечом вперёд и вниз, зацепил нападавшего, перекинул, мимоходом удивился, что соперник какой-то подозрительно легкий... и в последний момент успел удержать хрупкое девичье тело от удара спиной о землю.

Хлопая огромными зелёными глазами, на меня ошарашенно смотрела Алёнка.

— Вася... Васенька... — жалобно пропищала она, вися у меня в руках. — Да ты меня узнаёшь ли..?

Я аккуратно поставил девушку на ноги. Алёнка была хороша собой, но не так, как Марья Андреевна. Если дочь калашного головы красива была красотой дерзкой, насмешливой, под стать своему жениху, то Алёнка подкупала какой-то простотой, невинностью, и в то же время удивительной жизненной энергией, как молодая стройная берёзка в поле.

Я быстро огляделся. Не хватало ещё получить обвинение в нападении на девчонку! Но все произошло очень быстро, самого Ермолина видно не было, а из дворовых никто ничего заметить не успел. Со стороны выглядело, будто мы мирно беседуем. Тоже довольно странно, но хотя бы безопасно.

— Алёна... Прости, не знаю, как по батюшке, — осторожно сказал я, — Ты чего творишь?

Хотя уже догадывался, конечно, чего. Вспомнились и её странные взгляды в мой первый визит, и подозрительные детали моего прошлого...

— Неужели забыл? — горестно ответила девушка.

Я вздохнул и протёр лицо ладонью. Разбираться желания не было, но ведь можно что-то полезное узнать...

— Понимаешь, Алёнка, какое дело... — я говорил по-прежнему осторожно, словно прощупывая почву, стараясь не спугнуть неожиданную знакомицу. — Ничего я не помню. Память начисто отшибло. Как оклемался — сижу с юродивыми на паперти. А дальше ты, вроде, и сама знаешь.

Я развёл руками, показывая, что больше мне добавить нечего, да ведь так и на самом деле было. Не рассказывать же, что её Василия здесь больше нет. Хоть и выглядит простушкой, а в такие сказки точно не поверит, подумает, что нарочно смеюсь.

Алёнка взвизгнула и бросилась мне на шею. С учётом разницы в росте выглядело это забавно, потому что ногами до земли она едва доставала.

— А я знала, знала, что живой... — зашептала она громким шёпотом. — Все говорили "помер", а я не верила... Молилась, свечки ставила... А ты пришёл... Беспамятный, а меня нашёл... — она вдруг отпрянула, не разжимая, впрочем, рук, и посмотрела на меня тревожно. — Постой, да ты правду ли говоришь?

Я, как мог, сдержанно, отцепил её от себя, отступил на пару шагов, и поправил за пазухой хрупкий свиток. Помнётся ведь...

— Алёна, я правда ничегошеньки не помню. Две седмицы в голове, а больше ничего. Ты уж растолкуй всё, как есть, а иначе не выйдет у нас с тобой ничего.

Алёнка как-то вся поникла, опустила голову, всхлипнула, и едва слышно произнесла:

— Васенька, да ты ведь нынче меня сватать хотел...

Вот и приплыли. Вот вам и тайны прошлого. И как теперь выкручиваться? Алёнка, конечно, девушка симпатичная, но дела амурные в мои планы пока что не входили. Да и беседа у ворот слишком затягивалась для случайной. Того и гляди, кто-нибудь из старших работных увидит, и заинтересуется, чего ради это я девицу от дел отвлекаю. Что же делать...

Я наклонился к девушке и таинственным шёпотом произнёс:

— Мне сейчас лицо показывать нипочём нельзя. Дело у меня тайное. Я сейчас выйду за ворота, и отойду недалече. А ты подожди немного, и следом выходи, как будто по своим делам.

Алёнка показалась примерно через полчаса. Она озиралась по сторонам, и, увидев меня, бросилась в мою сторону. Я бережно поймал её, не позволив снова повиснуть на шее. Она смотрела на меня доверчиво, но молчала, ожидая, когда заговорю я. Я собрался с мыслями и начал, благо успел придумать, что буду говорить, пока ждал её на улице.

— Так, Алёна. Теперь слушай меня и не перебивай, хорошо? Закончу — станешь ты говорить, а покуда молчи.

Она кивнула, не сводя с меня восторжённого взгляда, как маленький ребёнок на Деда Мороза.

— Первое: я ничего не помню, Алёна. Совсем ничего. Ни тебя, ни себя, вообще ничего. Поэтому не жди, пожалуйста, что я сейчас разом вспомню. Для меня сейчас все люди вокруг одинаково незнакомы. Может быть, когда-нибудь потом, позже, память вернётся, но сейчас — так. Почему так произошло, я тоже не знаю. Что-то случилось со мной, но я не имею ни малейшего представления, что и даже когда. Мы были знакомы, а потом я пропал, правильно?

Алёнка кивнула, но уже потемнев красивым лицом. Она открыла рот, чтобы что-то сказать, но я предупредительно поднял ладонь.

— Вопросы потом, Алёна. Расскажи, пожалуйста, как мы познакомились, и когда мы виделись в последний раз?

Алёнка выглядела так, будто верит мне не полностью, но очень хочет. Она то краснела, то бледнела, не знала, куда девать руки. Наконец она расправила на себе простенький сарафан от несуществующих складок, глядя в землю, откашлялась, и, запинаясь, заговорила.

Познакомились Алёнка и Василий аккурат год назад, на прошлое Новолетие, когда пришли поглазеть на царя и митрополита на Красной площади. Большеглазая робкая девчушка и статный улыбчивый стрелец сразу пришлись по нраву друг другу, и знакомство быстро переросло в нечто более серьезное. Алёнка на тот момент жила в Кожевенной слободе, с родителями, которые Василия тоже привечали и нынче по осени ждали сватовства. Василий же родителей не знал, так как осиротел в один из польских набегов, жил и воспитывался во Пскове при стрелецком войске, там же позже нёс службу под началом своего тёзки и боярина Василия Фёдоровича Скопина-Шуйского. За отвагу и доблесть, проявленные в ливонском походе, получил Василий царскую милость — перевод в Москву и дозволение занять небольшой участок земли в Стрелецкой слободе под постройку избы.

А после Алёнка, всхлипывая, рассказала нечто такое, что заставило меня напрячься.

— Трое их было, Васенька... Я, глупая, по темноте возвращалась... Поймали, посилить хотели... По пьяному делу... Смеялись, да сказывали, что скоро никто им не указ будет... Я уж так перепугалась... Молилась только тихонько... Думала, после руки на себя наложу, даром, что грех... А тут следом ты на них... Коршуном налетел, палкой своей их вот так, вот так... — она попыталась руками изобразить, как именно я отбивал возлюбленную от пьяных ублюдков, — Только кости трещали... Как собак поганых погнал... Не дал опозорить, домой меня отвёл, батюшке отдал...

Она особенно сильно всхлипнула, и, не в силах больше сдерживаться, зарыдала в полный голос:

— А потом пропа-ал ты, Васенька... Как сгинул... Я уж думала, не мила тебе стала, видеть не хочешь... Ждала, ждала, а потом батюшка не стерпел, пошёл в слободу вашу челом бить... Там и сказали ему, что не видели тебя с той ночи, а одёжу твою на берегу у воды нашли-и!

Она бросилась ко мне и уткнулась лицом мне в грудь. Я почувствовал, как тонкая ткань рубахи становится мокрой от горячих девичьих слёз и шумного дыхания. В растерянности я осторожно погладил Алёнку по голове, потом подумал и так же осторожно приобнял. Она в ответ вздрогнула и прижалась ко мне ещё сильнее.

— Ну, Алёнка... — неуверенно сказал я, продолжая медленно гладить её по мягким гладким волосам, стянутым налобным венцом, — Видишь же, живой я. Всё хорошо.

Она кивнула, не поднимая глаз.

— А я знала... Знала, что живой... Я молилась, каждый день...

— Ну вот, видишь, сколь вера твоя сильная? — сказал я, стараясь успокоить и приободрить несчастную девчонку, — Может, через твои молитвы и живой.

Она вдруг затихла, подняла заплаканное лицо, уставилась на меня, и тихо спросила:

— Васенька, а может, ты другую нашёл? Честно скажи, не лукаво.

Тут я с чистой совестью уверенно помотал головой. Алёнка едва заметно улыбнулась, и снова спрятала лицо у меня на груди. Повисла неловкая пауза. Я не знал, как выкрутиться из непонятной ситуации, Алёнка же, кажется, отпускать меня не собиралась. Прошло несколько минут.

Внезапно она отпрянула, и посмотрела на меня широко раскрытыми, все ещё красными от слёз, глазами, в глубине которых плескалась нежданная, чистая, тайная радость.

— Васенька, а как же ты... Девочку-то... Ивана Ефимовича дочку... Весь двор только о том и судачит, мол, юродивый пришёл, да чудо сотворил...

Я лишь развёл руками.

— Говорю же, Алёнка, вера твоя сильна. Видать, твоими молитвами благодать на меня божья сошла. Память, видишь, ушла, а эта — сошла, — неуклюже пошутил я.

Алёнка недоверчиво покачала головой.

— Чудны дела твои, Господи... Васенька, ты что же теперь, на самом деле юродивый, али блаженный? Именем Его чудеса вершишь?

Я скорчил неопределенную гримасу, не зная, что ответить. Но Алёнку, кажется, чудеса волновали намного меньше, чем возвращение считавшегося погибшим жениха.

— А где же ты нынче обретаешься? А мы теперь как же?

Лихорадочно соображая, я пытался найти подходящий ответ. Грубо отшивать девчонку не хотелось, она и так настрадалась. К тому же, знает что-то о моём прошлом больше, чем кто-бы то ни было, и может оказаться полезным источником информации. Ну и, чего греха таить, симпатичная, зараза... Вот только голова и так пухнет от всего происходящего. Мне бы устроиться сначала, жизнь наладить, с проблемами разобраться, а потом уже о девушках думать. Да и ложную надежду давать — дело дурное. Как бы так помягче с ней...

Но Алёнка не собиралась упрощать мне жизнь. Пристально уставившись на меня своими огромными зелёными глазищами, она положила тонкие руки мне на грудь, и тихо, но твёрдо произнесла:

— Васенька, ты мне сразу скажи, не томи, Христом богом тебя прошу. Напрасно ли ждала тебя, глупая? Будешь ли сватать меня?