Глава 17

Ошибка состояла в том, что драться я не умел. Зато это хорошо умел делать мой предшественник. Очень хорошо. Слишком хорошо для потешного боя.

Как и в прошлые разы, сама собой активировалась мышечная память. Я уже видел, как изогнувшись, смещаюсь в сторону, пропуская летящий кулак мимо; как перехватываю руку Фёдора в запястье, сжимая и выворачивая его внутрь и вверх так, что трещат кости; как мой собственный кулак врезается в открывшуюся подмышечную впадину, выбивая головку плечевой кости из сустава, разрывая связки и нервы; как воющий от боли соперник валится в грязь, а я вдогонку всаживаю ребро ладони ему в шею сзади, ломая позвонки и навсегда оставляя молодого весёлого парня глубоким безнадёжным калекой.

Какого чёрта?! Я запаниковал. Почему в предыдущих стычках, где были оружные противники, превосходившие числом, и реальная угроза моей жизни, я действовал намного мягче, а здесь вдруг...

На всё это ушло едва ли мгновение. Кулак Фёдора продолжал медленно приближаться, будто летел не по воздуху, а продирался сквозь плотный густой кисель. Разумеется, для него всё оставалось по-прежнему — так работало моё восприятие в "боевом режиме".

Наваждение внезапно схлынуло, а вместе с ним испарилось понимание дальнейших действий и движений.

Блокирую доступ к памяти тела. Долго не смогу, это очень затратно. У тебя есть пара минут. Придумай что-нибудь.

Легко сказать... Первой мыслью было позволить Фёдору донести кулак до моей челюсти, и упасть, прося пощады и тем самым заканчивая бой. Но... На меня смотрел Стёпка, с самого раннего детства привыкший склоняться перед правом сильного, и мне почему-то очень хотелось показать пацану, что можно поступать и иначе. Да и самому унижаться перед двумя десятками молодых парней и девиц не хотелось.

Время резко рвануло и потекло с нормальной скоростью. Рассекая воздух, перед моим лицом пролетел кулак, и я заметил изумление и недоверие на его лице: парень явно не понимал, в какой момент времени я успел отклониться от удара.

Фёдора по инерции потащило вперёд. Я мысленно перекрестился, замахнулся, как смог, и всадил ему в рёбра корявый, размашистый, рабоче-крестьянский хук.

Мой соперник коротко вякнул, но удержался на ногах, и развернулся, вперив в меня бешеный взгляд. В красных отблесках костра он выглядел внушительно и устрашающе. Не привык пропускать?...

Фёдор уступал мне в росте и длине рук, но новичком в боях определённо не был. Он менял стойки, пытался зайти с разных сторон, пробовал бить в голову и в корпус, я же, как умел, отмахивался медленными колхозными закидушками, с тоской прикидывая, сколько времени из отведённого духом у меня осталось, прежде чем моё тело снова превратится в яростную калечащую машину. Ни единой идеи, как красиво закончить драку, в голову не приходило. Видимо, придётся через несколько секунд подпустить его ближе, подставиться под удар и просить поща...

Фёдор поскользнулся. Нога поехала, он взмахнул руками, стараясь сохранить равновесие, и покачнулся. Вот оно! Я торжествующе подскочил к нему, замахнулся... и увидел, что он довольно ухмыляется.

Опытный кулачный боец взял меня хитростью. Раз уж не получалось надёжно подобраться для удара, он сделал так, что я сам оказался на нужной дистанции. Его кулак взметнулся вверх, метя мне под дых.

Два удара случились в один миг. Мой прилетел Фёдору в челюсть, его — вышиб из меня весь воздух и запер дыхание. Мы оба повалились на сырую землю, как два мешка с мукой, потом переглянулись... и дружно захохотали.

Когда закончили меряться удалью другие парни, тихие парочки разбрелись по тёмным улицам, а костёр, закиданный грязью, возмущенно шипел и плевался, Фёдор с Марьей подошли к нам со Стёпкой.

— Силы в руках много, а вот сноровку подтянуть бы надо, — Фёдор дружелюбно похлопал меня по плечу, а потом потрогал пальцем скулу и поморщился.

Я покачал головой.

— Не люблю это дело. Из уважения согласился. Раз уж жить тут, негоже было бы сразу против установленных порядков идти.

— Ага, значит, всё ж не просто погостить? — уцепился за слова Фёдор.

— Да как выйдет, — я пожал плечами. — Может, и не просто.

Марья наморщила лоб.

— Постой, а ты не тот ли... Батюшка сказывал, лекарь какой-то новый в нам в слободу желает...

— Прозорлива ты не по годам, Марья Андреевна, — я усмехнулся и изобразил легкий поклон.

— Лекарь? Да ну? — недоверчиво протянул Фёдор. — Лекарь же старый должен быть, седой, умудрённый... А ты вон каков.

Я припомнил легенду, которую Василич уже излагал голове, и указал на притихшего Стёпку.

— А я во Пскове вон с такого возраста за стрелецким лекарем ходил, вот и выучился.

Фёдор медленно и уважительно покивал.

— От оно как, значит... Ну, хороший лекарь всегда ко двору. Думаю, выйдет тебе благоприятное решение, коли не попусту языком мелешь.

Он протянул мне руку.

— Ну, бывай, Максим-лекарь. Глядишь, не раз ещё свидимся. И ты бывай, малец. — Фёдор задорно подмигнул Степану, отчего мальчишка ещё сильнее сжался и снова спрятался за меня.

Я хлопнул его по ладони, Фёдор приобнял Марью за плечи, и они скрылись в темноте уходящей улицы, а мы со Стёпкой отправились домой.

Жар прошедшей драки быстро покинул меня, и я снова почувствовал холод осеннего вечернего воздуха. Или уже ночного..?

Стёпка подал голос. В этот раз не прыгал впереди, а семенил рядом.

— Дядь Максим, а ты правда драться не любишь?

— Не люблю.

— А почему?

— А что в этом хорошего?

— Ну как... Мужчина должен уметь. Родных защищать, слабых... Лихих людей много ведь.

А ведь разумные вещи говорил мальчишка. Слишком часто в этом суровом времени мне уже приходилось — в шутку, всерьёз ли — махать кулаками. Если я так и буду каждый раз пускать ситуацию на самотёк, отдаваться под контроль рефлексов и старой памяти, то сильно рискую — как сейчас, например. Вряд ли бы мне простили нанесённую Фёдору тяжелую травму. До сих пор я относился к своим умениям, как к приятному бонусу второй жизни, но теперь выходило, что надо было что-то делать, и стараться брать навыки под контроль.

Да неужели? Какой невероятно логичный вывод.

— Что..? — полная ядовитого сарказма реплика духа застала меня врасплох. В последнее время он редко подавал голос, иногда не напоминая о себе целыми днями.

Ты упрямый осёл, Макс. Не о том ли я тебе сто раз говорил? Учись, тренируйся, познавай себя? Ключ к росту в гармонии с собой? Было такое? А ты пару дней помахал палкой, и снова забросил. Тебе обязательно нужно вляпываться в проблемы, чтобы принимать решения?

— Да... Нет... Я как-то... — пробормотал я с растерянностью.

Вот именно, "какой-то". А нужно всерьез! Как ты собираешься достигать каких-то целей, если даже себя в полной мере не контролируешь? Любой человек на твоём месте землю бы грыз, когтями бы вцепился в такую возможность, а ты страдаешь ерундой. И прекрати пугать мальчишку своей болтовнёй, ты уже не юродивый!

Степан действительно глядел на меня с испугом.

— Дядь Максим, а ты с кем разговариваешь?

— Да так, Степан, задумался...

В самом деле, если я сам решил делать упор на "карьерный рост", то дух продолжал настаивать на развитии тела и запасов жизненной силы в организме. Оно и понятно: в здоровом теле — здоровый дух. Чем здоровее я, тем проще ему. И если продолжать его раздражать, моя лекарская карьера может оказаться под угрозой: кто знает, вдруг в один прекрасный день он просто откажется делать то, что я уже считал само собой разумеющимся? Или, как он сам однажды сказал, исчезнет наша с ним прямая связь? Без контроля над жизненной силой и достаточного её количества медицинский диплом и знания двадцать первого века мне не сильно помогут в нынешних реалиях. А для этого нужно осваивать тело и раскрывать его возможности...

И вновь я аплодирую твоей сообразительности, Максим. Просто день удивительных открытий, не правда ли? Жаль, конечно, что для этого тебе непременно нужно попасть в неприятную ситуацию. Видимо, предусмотрительность не твоя сильная черта.

Василич ждал нас на крыльце, завернувшись в телогрейку, и в свете маленького свечного фонаря его невысокая фигура казалась особенно согнувшейся и стремящейся к земле.

— Шатаетесь ночь-полночь... — проворчал он.

— Василич, а ты чего не спишь? — удивился я и глянул на небо, Положение звёзд и тусклого месяца однозначно свидетельствовало — время уже позднее.

— А поспишь тут с вами... — старик развернулся и поковылял в избу.

Купец Иван Ефимович Ермолин, как следовало из полученной Василичем информации, жил у Соляного двора, если смотреть от Калашной слободы — на востоке. На утренее солнце и указал мне рукой Василич на следующий день.

— В ту сторону ступай. К монастырю, стало быть, Ивановскому. По солнцу смотри, не собъёшься. Мне бы час идти, тебе минут тридцать. Там спросишь.

Идти со мной Василич отказался.

— Нечего мне там делать. Ты с ним знаком, ты и ступай, а мне не с руки.

Я хотел было взять с собой Стёпку, чтобы мальчишка хоть немного сменил обстановку и посмотрел город, но и это сделать старик не позволил.

— Нечего, нечего! То купец, а мы люди тягловые! Господи, помилуй, что творишь...

Никакие уговоры и жалобные взгляды не помогли, так и пришлось мне отправляться в одиночестве.

До Соляного двора добрался я не до без приключений. Как ни старался я следовать указанию Василича и держать направление на восток, в какой-то момент все равно свернул не туда, и знатно поплутал по незнакомым улицам, пока не встретил прохожего мужичка, любезно указавшего мне верный путь.

Наконец улицы стали широкими и мощёными, деревянные избы сменились каменными палатами. Я внимательно смотрел по сторонам, пытаясь вспомнить, как выглядели ворота Ермолина, но вскоре пришлось признаться себе, что попытки эти бессмысленны: слишком шокирован я был в свой первый день здесь, чтобы обращать внимание и тем более запоминать детали.

Я стоял посреди улицы, беспомощно крутил головой, понимая, что сейчас не только не найду нужные ворота, но и дорогу обратно напрочь потеряю. На помощь в очередной раз пришли прохожие.

— Чего башкой вертишь, парнище, али потерял чего? — возле меня остановился невысокий худощавый мужичок.

— Да вот, отец... Не знаешь ли, где тут купца Ермолина двор?

Мужичок задумался.

— Туда, стало быть... А там о правой руке первый, — он указал дальше по улице. — А тебе на что? Коли на работу наниматься, так не пытайся даже, лучше ко стрельцам ступай. Там крепкие молодцы завсегда нужны, а у нас тут нужды нету.

Я усмехнулся, сообразив, что причиной неожиданного его ко мне внимания стало не желание помочь, а банальное стремление отвадить возможного конкурента.

— Не волнуйся, отец, я по другому делу. Потолковать маленько надо, и всё. Чужую работу отнимать не собираюсь.

Мужичок кивнул, немного успокоившись.

— Ну, коли так, то ступай.

— Дай тебе Господь здоровья, отец, — я перекрестился и двинулся дальше по улице. А что, если он ещё и двор нарочно неправильно указал?

Но так плохо о случайном прохожем я думал зря. Спустя несколько минут я смотрел на резные деревянные ворота, никак, впрочем, в памяти не отзывавшиеся. Внезапно я почувствовал робость и сомнение. Почему я вдруг вообще решил, что Ермолин меня примет и напишет рекомендательное письмо в Калашную слободу? Люди разные бывают, может, он уже и благодарность за излеченную дочь забыл, и слышать ничего не захочет?

Я несколько раз глубоко вздохнул, поднял руку и постучал в ворота. Ноль реакции. Я постучал сильнее, с тем же результатом. Наконец я трижды от души врезал по воротам кулаком, отчего те аж затряслись, и только после этого маленькое оконце на уровне моей груди приоткрылось.

— Чегой надобно? — раздался оттуда приглушённый голос. Открывший окошко с той стороны кряхтел и сопел, стараясь прильнуть глазом удобнее, чтобы разглядеть моё лицо, чего из-за разницы в росте сделать у него никак не выходило. Пришлось отступить на шаг, и пригнуться, обозначая себя.

— Это купца Ермолина двор?

— Ну. А надобно-то чего?

— Хозяин дома?

— А кто спрашивает?

— Скажи... — я задумался. В самом деле, а как представиться-то? Настоящее имя я Ермолину называл, но он тогда был сильно взволнован, и вряд ли запомнил, если вообще услышал. — Скажи, Васька-юродивый челом бьёт. Разговор есть, недолгий.

— Тьфу... Ходют всякие, побираются... Тебе, может, денежку подать, да и дальше пойдёшь?

— Не надо. Хозяина позови, — я подумал и добавил: — А коли не позовёшь, так я прямо тут у ворот сяду, и буду ждать, покуда он сам не выйдет. А как выйдет, на тебя пожалуюсь.

— Господи, помилуй... Твоё счастье, что хозяин нынче к юродивым благоволит, не велел гнать. Тут стой покуда, весть снесу, да вернусь, что хозяин скажет. А кабы моя воля, так я бы ваше племя за версту не подпускал. Украдёшь ещё чего-нибудь...

Последние слова я услышал уже через захлопнувшееся окошко, так что возмущаться смысла не было, оставалось только ждать.

Простоял под воротами я, по ощущениям, минут двадцать. Наконец окошко снова распахнулось, и голос оттуда недовольно буркнул:

— Входи.

С той стороны заскрипел засов, и створка ворот подалась внутрь, немного, как раз человеку протиснуться.

Ермолин вышел встретить меня на улицу. Он стоял у крыльца своей двухэтажной избы, и смотрел на меня спокойно и молчаРасстались-то мы не сказать, чтобы большими друзьями... До сих пор меня колдуном и безбожником считает?

Впрочем, выглядел Иван Ефимович намного лучше, чем в нашу прошлую встречу. Он выпрямился, расправил плечи, стал повыше, и порумянел лицом, будто спал с плеч тяжкий, давно позволивший груз. Даже седины в бороде на первый взгляд стало поменьше.

Я подошёл ближе, положил руку на грудь, и поклонился.

— Здрав будь, Иван Ефимович.

Купец ответил не сразу. Он долго рассматривал меня, оглаживая бороду, лишь затем ответил спокойно:

— И тебе поздорову, Васька-юродивый. Или как тебя теперь нынче кличут?

Разговор с самого начала складывался не так, как я ожидал. Я-то надеялся на добрую встречу старых знакомых, легкую болтовню о погоде и здоровье, и мою ненавязчивую просьбу, которую благодарный Ермолин, конечно же, тут же исполнит. Но встретили меня как-то чересчур холодно.

— Ты уж прости за беспокойство, Иван Ефимович. С просьбой к тебе. Помнится, сказывал ты, что вся Москва знает, что купец Ермолин добро помнит?

Ермолин медленно кивнул.

— Денег хочешь просить?

Я разочарованно вздохнул.

— Иван Ефимович, ну в самом-то деле... Как дочка твоя, здравствует ли?

Ермолин усмехнулся, и огладил бороду.

— Думаешь, не помню? Пойдем, потолкуем, раз уж довелось снова свидеться.

Он провел меня под знакомый навес, под которым в прошлый раз дворовая девка Алёнка подавала ужин, где я так по-дурацки прокололся с колбасой.

Мы сели друг напротив друга.

— А ты, юродивый, стало быть, пристроился где-то?

— Есть такое, Иван Ефимович. Только юродивым меня не кличь. Максимом меня зовут, я о том тебе уже говорил.

Ермолин покивал.

— Дочка здравствует. Нынче с матерью в деревню поехали. Только вот о замужестве теперь ничего слышать не хочет, говорит, поеду, батюшка, в Англию, лекарскому делу учиться.

— Ну... Всяко ж лучше, чем хворенькая, разве нет, Иван Ефимович? — хмыкнул я.

— Да где ж видано, чтобы девица лекарскому делу училась... — Ермолин махнул рукой. — Да не о том речь. Ты лучше меня послушай. Я вот нынче в монастыре был, цельную седмицу... Не было мне покоя после чудес твоих, вот и поехал. Молился, постился, а потом настоятелю всё, как есть изложил. И что ты думаешь? Не велел тебя безбожником величать. Мол, раз дело доброе, да с именем Господним и крестным знамением, значит, и воля на то Господня, а коли ты лжец или колдун, так грех на тебе одном, и судить тебя не нам, рабам, а Господу.

Я обрадовался.

— Так ведь, Иван Ефимович, и я, можно сказать, за тем к тебе. Хочу лекарем в слободу наняться. Дашь поруку?