Глава 16

А завтра был Новый год.

По-местному — Новолетие. Я ожидал каких-то гуляний, ярмарок, но оказалось, что праздник этот сейчас, как и многое другое, больше относится к церковной традиции и посвящен святому Симеону Столпнику, или, как назывли в народе, Летопроводцу. На Красной площади с утра проходила праздничная служба с участием царя и митрополита Дионисия, но туда мы не пошли.

— Чего там делать? Народу тьма соберётся. Тебе-от, может, и хорошо, а нам со Степаном только на затылки чужие пялиться. В нашу церковь сходим. — объяснил Василич.

Как бы ни хотелось мне вживую увидеть Ивана Грозного, я с некоторым удивлением понял, что и в местную церковь к отцу Михаилу пойду не то, чтобы через силу, а даже с какой-то детской радостью.

Довольно долгую службу спокойно отстоял даже Степан. После окончания я подошёл к отцу Михаилу.

— Благослови, отче.

Невысокий отче глянул на меня снизу вверх и улыбнулся.

— Что, чадо, успокоилась душа твоя?

— Успокоилась, отче.

— Ну, стало быть, благословляю.

Он осенил меня крестом, а я приложился губами к протянутой руке.

После возвращения Василич затеял обойти двор с молитвой, окропляя постройки припасённой с прошлой зимы святой водой.

— Помилуй, Господи... — бормотал он, окуная пальцы в глубокую плошку и брызгая каплями на стены избы, хлебной избы, бани и конюшни, — Помилуй нас, грешных... Укрепи да направь...

У конюшни он остановился и подозвал меня.

— Скоро холодать будет, коню надо место очистить. Справишься?

Лежавший невдалеке Рыжик лениво поднял голову, фыркнул и пошевелил ушами, будто догадавшись, что речь идёт о нем. Не исключено, что так оно и было: спокойный и флегматичный конёк не раз показывал себя очень умным и сообразительным животным. Я пожал плечами.

— Чего не справиться-то? Дело нехитрое.

Стёпка, возившийся с Рыжиком, крикнул:

— Дедушка, я дяде Максиму помогу!

Коня мальчишка любил, и проводил с ним все свободное время. Внезапно я подумал, что это, в общем-то, довольно странно. Неужели нет в слободе других мальчишек-ровесников, с которыми положено бы в этом возрасте играть во всякие там прятки, догонялки и войнушки? Я положил себе при случае спросить Степана.

Под чутким и ответственным руководством восьмилетнего парня я довольно быстро привёл конюшню в приличное состояние. Внутри находилось огороженное стойло, а остальное пространство, как объяснил Степан, скоро будет заполнено сеном.

— Восемь возов на зиму надобно запасти, — с важным видом говорил мальчишка.

Стойло я вычистил, убрал грязь, и накидал на земляной пол сена из остатков прошлогоднего. Рыжик благосклонно наблюдал за мной с улицы сквозь открытую дверь.

— А трава как же, Степан? — вдруг сообразил я. — Коню ведь свежая трава нужна.

Степан вздохнул и горестно развёл руками.

— Нужна, да где ж её взять, дядь Максим? Луга далеко, да и те либо боярские, либо приказные.

— А купить нельзя разве? Рыжик у вас вон трудяга какой, заслужил, поди?

Насчёт трудяги я, конечно, дал лишку, потому что вся выполняемая Рыжиком работа сводилась к недолгому тасканию повозки со двора на рынок, и обратно. С другой стороны, старик с больной спиной и мальчишка вряд ли смогли бы каждый день сами носить на рынок пудовый мешок калачей.

Степан снова вздохнул.

— Дорого, дядь Максим...

— Чего дорого-то? Не дай бог, захворает труженик, и вся работа встанет. Поговорю с Василичем, пусть раскошелится, пока ещё есть зелёная. Деньги-то заработать можно...

Мальчишка посветлел лицом, а Рыжик с улицы издал согласное одобрительное ржание. Всё же удивительно смышлёный конь.

Пока мы возились в конюшне, Василич накрыл на стол. Праздничный обед состоял из привычной каши из овсяного зерна, сухарей, кваса и меда, то есть практически не отличался от любого другого обеда, завтрака или ужина в хозяйстве старого калачника. Я, собственно, и не возражал. В первое время, конечно, страшно хотелось сожрать какой-нибудь вредный жирнющий бургер или шаурму с тонной майонеза, а сейчас ничего, привык. Простая здоровая пища давала достаточно сил, и не отягощала тело. Разнообразием Василич не заморачивался, но проблемой это ни для кого из нас не было.

После обеда мы с Василичем ещё немного поговорили о том, что нужно сделать до наступления холодов: закупить сена, овса, дров. Старый сквалыга вздыхал и трясся над каждой копейкой, но мне как-то удалось убедить его купить немного досок для починки крыш. Помогла в этом весьма кстати собравшаяся на полу конюшни после вчерашнего дождя лужа.

— Ну ты чего, Василич? — возмущался я, — ну сам подумай-то? Захворает конь, чего делать будем? Новый конь-то не дороже ли выйдет, а?

Старик недовольно скрёб седую бороду, хмурился, но, в конце концов, сдался.

— Правда твоя...

Под шумок удалось выбить и воз свежей травы. Василич только обречённо махал на меня руками.

— Разоритель... Две копейки заработал, а уже транжирить...

Я возражал, что сейчас развернём пошире калачное дело, и заработаем ещё, приводил подсчёты, но Василич стоял на своем. Разворачиваться сильнее он по-прежнему опасался из-за возможного недовольства других торговцев хлебом. Я твердил, что лишний десяток калачей проблемы на рынке не создаст, старик в ответ до хрипа обзывал меня транжирой, выскочкой и невеждой. В спорах прошёл остаток дня, и с наступлением сумерек Василич внезапно объявил, что отправляется на боковую, и велел нам со Стёпкой следовать его примеру.

— Погуляли день, и будет. С первыми петухами встаём, и за работу.

Я оторопел.

— Василич, ты чего? Какая работа, праздник же!

— Сегодня праздник. А завтра новый день.

— Ну и что? Надо же отдохнуть нормально!

Старик подобоченился и посмотрел на меня с прищуром.

— А что, притомился крепко? Когда и успел-то?

— Василич, да ладно тебе. Не будь занудой. Один день ничего не изменит.

— А ты, молодец, есть-то, поди, каждый день хочешь? Вот и люди тоже. Придут утром за хлебом, а там пусто. Скажут, обленился Иван Васильевич, возгордился.

Я вдруг понял, что старик просто-напросто боится. И не того, что о нём подумают покупатели, нет. Он боялся не работать, потому что ничего другого в его жизни не было, и сам себя он определял только этой каждодневной работой. Ничего не делая, наедине с самим собой, он бы просто чувствовал себя растерянным и потерянным. И я мог его понять, потому что в прошлой жизни был таким же.

Сзади в рукав мне вцепился Степан, и зашептал:

— А пусть дедушка разрешит, дядя Максим! Там нынче гуляние будет, костёр и хоровод, а после парни станут на кулаках бороться!

— Василич, ну в самом деле? Степан вон тоже хочет сходить куда-то. Нельзя же всю жизнь работать.

Василич, судя по выражению лица, считал, что как раз таки можно., и даже нужно.

— Праздность грех, — проворчал он. — А вам все бы шататься... Бог с вами. Малец пусть телогрейку взденет, нынче зябко уже.

Стёпка чуть не вприпрыжку бежал передо мной по тёмной улице, указывая дорогу. Шаг у меня был длинный, то и дело приходилось замедляться. Улицы в Калашной слободе деревом не мостили, вчерашний дождь изрядо размыл землю, отчего под ногами весьма ощутимо хлюпало. Старик оказался прав: воздух заметно похолодал, и я пожалел, что не попросил у него какой-нибудь верхней одёжки для себя. Надо начинать обзаводиться, что ли, а то ведь и зима недалеко, а у меня всей одежды — штаны да рубаха.

Радостный Стёпка в телогрейке прохлады осеннего вечера не замечал, и с восторгом предсказывал, какое невероятное зрелище меня ожидает.

— ...костёр будет — во! До крыши! А девки станут вкруг хоровод водить, да песни петь! Красивые-е!

— Кто красивый-то? — не понял я, — девки или песни?

— Все красивые, дядь Максим! А парни будут смотреть, а потом на кулаках друг с дружкой бороться, чтобы девкам удаль показать! А ежели кто кому люб станет, так свататься пойдут! Хорошо, что ты дедушку уговорил, дядь Максим, а то он бы меня одного ни в жизнь не пустил!

— А ты что же, посвататься к какой красавице хочешь, а? — поддел я мальчишку. Он смущенно засмеялся.

— Скажешь тоже, дядь Максим! Мне рано, прежде вырасти надо!

Я вытащил сапог из чавкающей грязи, и остановился. Интересно, резиновую обувь тут уже изобрели?

— А скажи, Степан, почему ты всегда дома сидишь? Почему никогда с мальчишками играть не ходишь, или на рыбалку там, или ещё куда?

Стёпка тоже остановился, как-то сразу погрустнел и поник.

— Так ведь я сирота, дядь Максим.

— И что с того?

— Водиться со мной не хотят, дядь Максим, — глухо сказал мальчишка, опустив голову. — Смеются да дразнят. Говорят, как дедушка преставится, быть мне кабальным, с золотарями ездить, отхожие места чистить.

Я почувствовал, как моё сердце сжалось.

— А ты?

— А я, дядь Максим, все решил уже, — ещё тише ответил Стёпка, по-прежнему не поднимая головы. — В монастырь пойду. Коли уж суждено всю жизнь в служении, так я лучше Христу служить стану, чем этим.

Вот вам и ребёнок, вот вам и малец... Поддавшись непонятному порыву, я подошёл к нему, и потрепал по волосам.

— Ты, Степан, вот что... Ежели чего, говори, что у тебя нынче дядька есть, понял? Ни в кабалу, ни в монастырь не пойдёшь.

Степан только молча кивнул, хлюпнул носом, вцепился в мою руку, и не выпускал всю оставшуюся дорогу.

А дорога привела нас на перекрёсток двух главных улиц слободы. Здесь уже горел костер — не до крыш, конечно, но серьезный, немногим меньше человеческого роста. Его заботливо разместили в заранее подготовленной ямке, и обложили земляным валом. Горящие поленья потрескивали, в воздух то и дело взмывали небольшие снопы искр, которые разлетелись оранжевыми светлячками, и с шипением медленно опадали на сырую землю.

Вокруг костра хороводом посолонь медленно двигались девушки, и пели песню. Я прислушался. Песня была о милом дружочке, с которым очень хочется пойти погулять то на берег реки, то на лужок, да то строгий батюшка не дозволяет, то дружочек, не утерпев, находит более сговорчивую подругу. Хорошо пели девушки, красиво, мелодично, десяток звонких голосов сплетались воедино, возносясь журчащим ручьём над людьми, домами и улицами. Да и сами девушки были хороши! Лиц, конечно, сквозь темноту в отблесках костра разглядеть почти не выходило, но длинные толстые косы, сарафаны... Я невольно залюбовался. Все это вместе создавало какую-то нереальную, гипнотическую, почти сказочную атмосферу. Думать ни о чём не хотелось, а хотелось только стоять, слушать и смотреть с дурацкой счастливой улыбкой от уха до уха.

Вторым кругом, шире, стояли молодые парни, в чьи ряды втиснулись и мы со Степаном. Его я пустил вперёд, чтобы не приходилось выглядывать из-за чужих спин. На нас, конечно, покосились, но вслух ничего не сказали, и расступились, давая место, не пришлось даже толкаться плечами.

Девушки закончили песню, и затянули вторую. За второй последовала третья. Я обратил внимание, что некоторые девушки, проходя мимо, бросают через плечо задорные взгляды на каких-то из ребят, а те довольно улыбаются в ответ. Видимо, не только смотрины здесь шли, были и уже сложившиеся парочки.

"Эх, молодежь", с усмешкой подумал я... и с оторопью понял, что очередная красавица строит глазки не кому-то, а прямо мне. Хоровод двинулся дальше, красавица скрылась, но в следующий оборот через пару минут все повторилось. Сомневаться не приходилось — дерзкий взгляд огромных глазищ предназначался именно мне. Я растерянно поскрёб бороду. К такому меня жизнь не готовила.

Стёпка дёргал меня за рукав, принуждая пригнуться. Я стряхнул наваждение, наклонился, и услышал его восторжённый шепот:

— Дядя Максим, ты видел, видел? Это Марья, головы дочка! Красивая... Только ты с ней гулять не ходи, её нынче Фёдор Григорьев сватать станет, а он богатый, и на кулаках первый!

Я успокаивающе похлопал мальчишку по острому плечу.

— Спасибо за науку, Степан, буду знать.

Но внутри стало неспокойно. Не хватало ещё ревнивого местного мажора мне для полного счастья. Попробуй потом докажи, что эта Марья мне сама глазки строила. Может, домой вернуться, пока не поздно..?

Но было уже поздно. Хоровод закончился, девушки тихо разошлись в стороны, а Марья неторопливой плывущей походкой приблизилась ко мне. Тяжелую косу она перебросила на грудь, и теперь теребила ленты, словно смущаясь, хотя дерзкий взгляд ее больших блестящих глаз говорил об ином.

— Что, молодец, понравились тебе наши песни? — произнесла она скромным невинным голоском.

Приходилось признать, что Марья была просто возмутительно хороша собой, и это безо всякой косметики, уколов и прочей гадости. Высокая, стройная, тонкие брови, длиннющие ресницы, красивые пухлые губы — все своё, натуральное. При этом она наверняка понимала, какое впечатление производит на окружающих мужчин, и без зазрения совести этим пользовалась.

Я кивнул.

— Понравились, Марья Андреевна. Век бы стоял и слушал.

Красавица удивлено изогнула бровь. Показное смущение сошло с ее милого личика.

— А я твоего имени не знаю, молодец.

— Максимом кличут.

— Макси-им... — нараспев произнесла Марья, поигрывая косой. — А что, Максим, погулять бы позвал меня? Али кто другая приглянулась?

Где-то за спиной предупредительно зашипел спрятавшийся Стёпка. Я вздохнул и развёл руками.

— Позвал бы, Марья Андреевна, врать не стану. Да только я тут человек новый, нехорошо выйдет. Думаю, есть и вперёд меня желающие.

Стоявшие рядом парни одобрительно заухмылялись. Видать, многим допрежь красавица кружила головы, а после давала от ворот поворот. Пусть-ка теперь и сама попробует!

Марья фыркнула, подняла голову и гордо перебросила косу на спину.

— Может, и есть, да кто ж их спрашивать будет? Так что, Максим, мой будешь, или трусом наречёшься?

Я усмехнулся и покачал головой. Кое-какие осторожность и благоразумие у меня ещё сохранились. Марья снова фыркнула, крутанулась на месте, взметнув подол сарафана, и через мгновение исчезла в темноте и толпе.

Меня хлопнули по спине, и я, вздрогнув, обернулся.

Один из парней, что стояли кругом, ожидая начала кулачных боёв, весело усмехался.

— Ловко ты ее, Максим. Марья у нас лиса, хитрая. Это ведь она лицо новое увидала, вот и взыграло у ней. Тут-то все ребята наши по ней сохнут. А кабы с ней пошёл, так она бы тебя в конюшне заперла на ночь забавы ради, или ещё что... Чьих будешь?

От резкой смены темы вопрос застал меня врасплох.

— Дак это... Ивана Васильевича племянник я. Из Пскову. — сообразил я после некоторой заминки.

Парень покивал.

— Калачёва-то? Знаю, знаю. Ну так ты праздно к нам в слободу, или надолго?

Я пожал плечами.

— На то воля Божья, как решит, так и будет.

— Твоя правда, — кивнул нежданный собеседник, — На кулаках не желаешь потягаться?

Идея пойти со Степаном на "гуляние" окончательно стала выглядеть глупой и необдуманной. Отказаться? Всякое уважение потеряю, а мне тут вроде как карьеру строить.

— Ты бы имя назвал, друг. А то ты моё знаешь, а я с безымянным говорю. Нехорошо выходит.

— Фёдор, — с готовностью протянул ладонь парень.

Стёпка, до того бывший тише воды, жалобно пискнул и потянул меня за рукав. Я наклонился.

— Дядя Максим, откажись, откажись! Это он, Григорьев! Не тягайся с ним! Он на кулаках всех превзошёл!

Ну вот что ты будешь делать... Теперь совсем никак стало отказаться от вызова, чтобы не показать дурного примера мальчишке. Иначе ведь так и будет считать, что бояться и отступать перед чужой силой в порядке вещей. Придётся драться...

Я легко хлопнул по протянутой ладони.

— Ну, будем знакомы, Фёдор. Пойдем, что ли?

Парни вокруг загудели и заулюлюкали с восторгом, предвкушая зрелище.

— Давай, Фёдор, покажи пришлецу, как у нас в слободе могут!

— Спуску не давай!

— Пришёл, так пусть знает!

Окончательно стало понятно, что всё происходящее не случайно. Наивно было с моей стороны думать, что новое лицо останется незамеченным. Пока я, развесив уши, слушал девичьи песни, меня приметили, обсудили шёпотом, и решили устроить проверку — отчасти забавы и молодецкого задора ради, а отчасти и всерьёз.

У костра уже утоптали площадку. Фёдор вышел вперёд, стянул рубаху, и теперь ждал меня, поглядывая с вызовом. Я успел оценить, что сложен парень хорошо: не тяжёл, но жилист и крепок, ростом уступает мне на голову. Я вышел к нему, и тоже скинул с себя рубаху. Гудевшая до того мужская часть притихла, девичья, напротив, зашепталась. Фёдор, единственный из всех вблизи разглядевший рубцы на моём теле, помрачнел.

— Ратный, что ли? — бросил он негромко.

— Доводилось... Правила растолкуй, а то вдруг у вас иначе, чем во Пскове, не хочу невеждой прослыть.

— В спину не бить, упавшего не бить, ладонью да в глаза не бить, вот и все правила, — ответил Фёдор. — До крови или до пощады?

Я подумал и ответил:

— До пощады. Негоже будет знакомство кровью марать.

Фёдор согласно кивнул. Мне он, как ни странно, пока что казался неплохим парнем, с понятием.

Два десятка парней и девушек подобрались ближе, окружив нас плотным кольцом. Я тревожно поискал глазами Стёпку: тот стоял в первом ряду, сжав маленькие кулачки, и не сводил с меня глаз. Я улыбнулся ему и подмигнул — не бойся, мол, все в порядке. Мальчишка несмело улыбнулся в ответ.

— Начинай, ребята! До первой пощады! — донеслось из толпы.

Мы с Фёдором ещё раз ударили по рукам, и потешный бой начался.

Конечно, всерьёз драться с первым в слободе бойцом я не мог. Приходилось надеяться на память и навыки моего предшественника, которые уже дважды меня выручали.

Фёдор легко, словно пританцовывая, сместился чуть в сторону, и я краем глаза увидел летящий к моему лицу кулак.

В тот же миг время словно замедлилось, и я с ужасом понял, что, согласившись на бой, совершил страшную ошибку.