Глава 15

— Понимаешь, Василич, — я наставительно поднял палец. — К товару надо доброе слово приложить. Тебе что стоит? Ничего. А покупателю приятно. Запомнит, да в следующий раз снова к тебе пойдет. А ежели ещё и товар хорош...

Мы возвращались с рынка непривычно рано, ещё до полудня. А как иначе? Калачи распроданы, делать там больше нечего. Василич, к слову, верить в такую удачу не хотел, и был уверен, что меня ограбили, почти уже собрался было кликать стражу, но я показал ему пригоршню монет, стянутых в тугой тряпичный узелок. Даже после этого старик не успокоился, покуда не развязал узелок и не пересчитал выручку.

— Гляди-ка, сходится... — он озадаченно почесал затылок, и посмотрел на внука. — Стало быть, Степан, ступай обратно за конем, домой поедем.

От растерянности Василич даже сунул одну монетку мне — заслужил, мол. Я внимательно рассмотрел потертый металлический кусочек неровной формы — как-никак, мои первые заработанные здесь деньги! Но карманов у меня не было, нести монетку в кулаке всю дорогу не хотелось, а потому на выходе с рынка я поменял ее на сахарного петушка, которого торжественно вручил Степану.

С леденцом в рту мальчишка и восседал на Рыжике, пока мы без особой спешки ехали домой. Точнее, ехали-то Стенка и Василич, а я шел рядом с повозкой, благо, рост и длина шага позволяли поспевать за Рыжиком, не напрягаясь.

Приближение осени сказывалось не только в том, что светало позже, а темнело раньше, чем даже седмицу с небольшим назад, когда я только очутился в теле юродивого Василия. Впервые за все это время небо затягивало темными тучами, а воздух стал прохладным и тяжелым. Старик покрутил головой, принюхался, и негромко сказал:

— Грозе быть... Это как же мы вовремя нынче, а то бы вымокли.

Причина сегодняшней удачной торговли крылась, конечно, не только в моём личном обаянии, но и в качестве калачей. Таких красивых, ровных да мягких, как сказала мне одна из покупательниц, в хлебном ряду отродясь не видели. Были и те, кто желал купить, да не успел, и расстраивался, настрого наказывая мне завтра привезти таких же, да побольше.

Я шагал рядом с повозкой, и погрузившись в себя, размышлял, как бы конвертировать это новое преимущество в реальную прибыль. В том, что фокус с тестом получится повторить, я не сомневался.

— А скажи, Василич, — произнес я задумчиво. — Не дёшево ли ты калачи отдаёшь? Может, цену чуть поднять? Сегодня бы и дороже взяли, вот те крест.

Старик дёрнулся, чуть не вывалившись из повозки, и замахал руками.

— Ты что, ты что! Нельзя! Цена государевым указом поставлена! Коли прознают, вмиг места в ряду лишишься, да ещё виру наложат!

Тьфу, тоже мне... А как же рыночная экономика, здоровая конкуренция?

— Угу... А если больше делать и больше продавать?

Стёпка к тому времени развернулся на Рыжиковой спине, и теперь сидел лицом к повозке, с интересом вслушиваясь в разговор взрослых. Светлые пряди выбились у него из-под налобного ремешка, и их трепал усиливающийся ветер. Мальчишка вытащил изо рта леденец, и громко заявил:

— А для того, дядя Максим, надобно вторую печь, или в два захода ставить! В нашу враз больше трёх десятков не войдёт!

Василич одобрительно кивнул.

— Во, видал? Малец, а соображает. Не зря делу учу.

Стёпка смутился и сунул леденец обратно в рот. Похвалы от деда доставались ему нечасто, но сегодня по понятным причинам старик был, против обычного, менее ворчлив.

— Вторую печь ставить невыгодно. Кирпич нынче больно дорог, а за лишнюю трубу ещё и тягла добавят. А в два захода... — Василич задумался. — Ну, можно, коли уверенным быть, что всё раскупят, а то ведь на сухари муку переводить попусту тоже не дело. Только дежу надобно вторую заказать.

Старик вздохнул и посмотрел на меня.

— А ведь твоих рук дело-то? Я не слепой, Максим. Никогда у меня таких калачей не выходило, даже из самой лучшей муки. Опять, скажешь, погода хорошая?

Я легко кивнул. А чего таиться?

— Моих, Василич. Да ведь хорошее дело же?

— Хорошее... а только осторожнее надо. Завистниками обзавестись недолго.

Пока я бойко торговал калачами, Иван Васильевич тоже времени даром не терял: нашёл рыночного старосту, в самом деле знавшего купца солью Ивана Ефимовича Ермолина, который дела вел не с кем-нибудь, а самими Строгановыми. Впрочем, знал староста и том, что Ивана Ефимовича нынче в Москве нет. Уехал купец на молитву в Данилов монастырь аккурат после Яблочного спаса, да наказал не ждать две седмицы. Сказывали, дочь у него то ли занемогла, то ли, напротив, исцелилась от хвори, вот и поехал Иван Ефимович молиться, да еще и десять червонцев монастырю пожертвовал, да соли чуть не полста пудов. Ну да кто ж в такие сказки поверит?

Потому и возвращались мы сейчас домой, а не ехали прямо к Ермолину, как я наивно планировал ещё утром. Визит пришлось отложить на несколько дней, да оно, верно, и к лучшему: под надвигающимся дождём не вымокнем, а Иван Ефимович после двух недель в монастыре наверняка будет добрее и сговорчивее. Я уже представлял, какую красивую грамоту купец мне напишет, как представлю я ее на сходе в Калашной слободе, и как впечатлившиеся жители в один голос станут упрашивать меня сесть у них лекарем.

До заката было ещё долго, поэтому Василич по возвращению отправился прямиком к местному плотнику договариваться насчёт новой дежи под тесто. В хозяйстве-то у старого калачника, конечно, водились и вторая, и третья, и даже четвертая, все разных размеров, да от времени уже рассохлись и растрескались. Старик вытащил их из хлебной избы на двор, осмотрел придирчиво и остался недоволен.

— То купи, это купи... По миру меня пустите. — Он перекрестился, глянул в небо и озабочено покачал головой. — Ну, дай бог, до грозы обернусь.

Василич заковылял, как мог, быстро, по слободской улице, сцепив руки за спиной. Я усмехнулся ему вслед. Перспектива увеличить заработок явно захватила старика.

Я прибрал в хлебной избе, потом подумал, и разобрал старые негодные дежи на дрова. Трудолюбивый Стёпка тем временем задал Рыжику воды и корма, и сгребал в кучу конские яблоки. За навозом раз в несколько дней приезжали специальные люди с телегой, собирали со дворов и вывозили на поля и огороды.

— Слушай, Степан...

Мальчишка остановился и поднял глаза.

— Что, дядь Максим?

— Во-первых, спасибо тебе за твои записи. Очень мне помогли. А скоро мы с дедом Василичем заработаем денег, и будет тебе бумага белая, и чернила настоящие, хочешь?

— Да как не хотеть, дядь Максим?

— А во-вторых, хочу еще у тебя помощи просить. Надо бы мне, знаешь, календарь какой-нибудь... Знаешь, что это такое? И чтобы там все праздники были и посты прописаны. Можно найти такое?

— Это тебе, дядь Максим, месяцеслов нужен. Только у меня такого нет, и дедушки тоже. У отца Михаила есть, он на уроках показывает, и писать оттуда велит.

— А можно как-то его попросить? Посмотреть хочу.

— А тебе для чего, дядь Максим?

— Ну как же? Посты хочу знать.

Повторять ошибку, которую совершил в первый день за ужином у купца, я совсем не хотел.

— Аа... Ну гляди, сейчас пост Успенский, до самого Новолетия. А то уже через четыре дня будет. Вот, а потом по осени Рождественский... Дядь Максим, а как так вышло, что ты молитв да постов не знаешь? Дедушка говорит, тебе память отшибло, да ведь это другое совсем, как ложку в рот нести, а не мимо...

Я замер, будто меня поймали за каким-то неприличным занятием. Пу-пу-пуу...

— Прозорлив ты, Степан, не по годам, — я присел на корточки рядом с мальчиком. — Про память это для других сказки. Хочешь, правду тебе скажу? Только ты никому, это тайна. Обращаешь?

Мальчишка загорелся и быстро кивнул.

— Обещаю!

— В общем, Степан, дело такое... Память мне никто не отшибал. Просто я прибыл очень издалека, понимаешь? Из такого места... Да ты даже не знаешь ещё. Я и объяснить толком не смогу, но это очень далеко, честно. И там порядки другие совсем, не такие, как здесь...

Стёпка слушал, открыв рот и не моргая.

— ...вера там православная есть, но немного другая. Не такая строгая. И язык чуть-чуть другой. Поэтому не знаю я ни молитв, ни постов, ничего. А юродивым выглядеть не хочу, понимаешь?

— А ты сам-то православный, дядь Максим? Не басурманин, не фрязин? — Степан глядел на меня строго, требовательно, и мне даже стало немного не по себе. Будто дотошный учитель спрашивает с меня урок, которого я не учил. Я встряхнул головой.

— Ну... Вообще, получается, да.

— А крест поцелуй?

Я пожал плечами, вытащил из-под рубахи крест, и приложил к губам. Степан довольно кивнул.

— Ну, коли так, дядь Максим, беды нету. Я тебе по памяти напишу. А откуда ты, я догадался, только не скажу! — Степан помялся, но не выдержал, и страшным шепотом добавил: — Из Византии!

Я с облегчением кивнул. Пусть будет Византия. Не самый плохой вариант. А для себя из слов мальчика отметил ещё кое-что интересное: Новолетие. О том, что до реформ Петра Первого Новый год отмечали первого сентября,я помнил, а тут и подтверждение нашлось. Это получается.... Я прикинул в уме, и вышло, что сегодня двадцать восьмое августа. Уже прогресс. Теперь бы с годом определиться...

Василич вернулся довольно скоро. Он был мрачен, ворчал, и выяснилось, что плотник не берётся изготовить новую дежу раньше пятницы. А там уже и праздник.

На следующий день мы изготовили вместо трёх десятков калачей — пять, в два захода, и разошлись они так же быстро. То же произошло и на следующий день, и на следующий. В итоге ранним утром пятницы на рынке нас уже ждала очередь из десятка покупателей, и двое человек, стоящие отдельно со скучающим видом.

Василич остановил Рыжика, перекрестился и пробормотал:

— Господи, помилуй... Целовальники по мою душу явились... Теперь станут выспрашивать да выведывать... Не иначе, наушничал кто... Ох, заварил ты кашу, Максим!

Целовальники, не вмешиваясь, смотрели, как мы разгружаем повозку и выкладываем товар на прилавок, и лишь когда последний калач лёг на своё место на белой тряпице, тот из них, кто выглядел постарше, подошёл к нам.

— Здрав будь, Иван Васильевич.

— И тебе не хворать, Андрей Степанович, — пробурчал старик, не поднимая головы и продолжая поправлять выложенные калачи.

— А что же, Иван Васильевич, — продолжал спокойным голосом целовальник, — сказывают, нынче у тебя калачи на удивление хороши стали?

— То покупателю лучше знать. Вон стоят, их и спрашивай.

Целовальник ничего не ответил на дерзость, лишь осторожно потрогал пальцем корку ближайшего к нему калача.

— Ишь, мягок каков... И не сырой, и не подгорел.. А что, Иван Васильевич, может, ты их маслом мажешь?

Василич резко выпрямился.

— Это в пост-то?! Да как можно, Господи, помилуй!

Целовальник одобрительно кивнул, а я наконец сообразил, что эти двое занимаются проверкой товара, что-то вроде надзорного органа.

— А вот добрые люди сказывают, что лучше твоих нынче во всем хлебном ряду не сыскать. Может, секрет какой у тебя есть, Иван Васильевич?

Задан вопрос был довольно обвиняющим тоном, и я понял, что пора вмешаться.

— Андрей Степанович, нет никакого секрета. Просто тесто нынче я сделаю, да молитву добрую творю от всего сердца, вот и выходит на славу.

Целовальник Андрей Степанович только ухмыльнулся, а его напарник подошёл ближе, заинтересовавшись.

— Иван Васильевич, а кто же этот добрый молодец,что в разговор старших без спросу влезает?

— Племянник мой, Максим, из Пскову... Я-то, Андрей Степанович, вишь, стар уже, силы в руках совсем не осталось. А он молодой, приехал удачи искать, вот я его к делу и приладил, — ответил Василич и бросил на меня суровый взгляд — не лезь, мол, сам разберусь. Покупатели в сторонке тревожно зашушукались. А ну как целовальник посчитает, что калачник установленные правила нарушает?

Но я не собирался молчать. Пусть Василич бухтит, сколько хочет, а проблемы я больше на самотёк не пускаю.

— А ты, Андрей Степанович, возьми калач, да угостись. И товарища угости, — предложил я. — Ты ведь в хлебном деле человек опытный, сразу видно. Ежели что, небось сразу поймёшь?

Целовальник усмехнулся.

— А племянник-то получше тебя, Иван Васильевич, вежеству обучен. Что, позволишь отведать?

Василич только руками развел:

— Чего ж не позволить, коли порядок такой?

Андрей Степанович кивнул, и махнул рукой своему напарнику. Тот без лишних слов достал из котомки на плече специально, видимо, для таких случаев припасённый малый ножичек, протёр его, и протянул старшему. Целовальник неторопливо оглядел прилавок, выбрал калач на пробу, взял в руки и задумчиво взвесил.

— Недовесу, вроде, не вижу... — негромко произнёс он, а затем ножичком ловко, привычным движением, располовинил калач. Одну половину оставил у себя, другую протянул напарнику.

— Ну, что скажешь?

Напарник поднес половинку калача к лицу, понюхал. Даже на таком расстоянии было видно удивительно воздушные и нежные внутренности выпечки.

— Пахнет добро, Андрей Степанович, — пожал плечами младший целовальник.

Андрей Степанович с удовлетворением кивнул, затем ножичком же отрезал небольшой кусочек от своей половины, и отправил в рот. Василич и я следили за его действиями с замиранием сердца: что скажет, какой вердикт вынесет?

Целовальник жевал хлеб медленно и вдумчиво. В конце концов, он сказал с некоторым недоверием:

— Твоя правда, Иван Васильевич. Калач добрый, давно таких не видел, а ничего дурного не чую. Видать, сильна вера у племянника твоего, коли простой молитвой такое творит. Ну а ежели утаил ты чего, так то на твоей душе пусть остаётся. Продавать запретить не могу. Трифон, подай печать.

Младший целовальник вытащил из той же котомки деревянную плашку размером с ладонь, и печать. Печать Андрей Степанович с силой прижал к дощечке, и на мягком воске, покрывавшем её поверхность, остался оттиск. Печать целовальник вернул младшему, а дочещку потянул Василичу.

— Торгуй, Иван Васильевич. Дозволено.

Василич облегчённо выдохнул, принял дощечку, и спрятал куда-то за пазуху. Андрей Степанович махнул рукой младшему.

— Пойдем дальше, Трифон. А вы, бабоньки... — он обернулся к кучке все это время стоявших поодаль женщин, — налетайте. Да смотри, Иван Васильевич, — целовальник погрозил пальцем, — хоть и добрые калачи у тебя, а цену против городом поставленной не задирай. Коли прознаю, вмиг печати лишишься.

Василич поклонился, прижав руку к груди — не в пояс, слегка, одновременно и с достоинством, и выказывая уважение и благодарность.

— Ты меня знаешь, Андрей Степанович, я порядки блюду.

Целовальники ушли, а наш прилавок обступили покупатели. После прилюдного одобрения торговля пошла ещё быстрее, и калачи разлетелись мигом. Василич подсчитывал монеты, но с плохо скрываемой тревогой, то и дело оглядываясь на соседние, заваленные калачами и хлебами прилавки, возле которых покупателей не было а владельцы смотрели на нас с неприкрытой злостью.

На обратном пути я убеждал старика:

— Ты, Василич, главное, не бойся. Вишь, как дело пошло? Давно ли к тебе очереди стояли? Мы теперь тебя первым калачником на Москве сделаем! И печь вторую поставим, а то и третью! Будешь во всей слободе самым богатым...

Василич спокойно и негромко ответил:

—... а через месяц-другой мне петуха на двор пустят, чтобы место знал.

Он закашлялся и хрипло продолжил:

— Нельзя порядки нарушать, Максим. Не понимаешь ты этого. Кто помногу добра хочет, завсегда навредит. Ежели у меня прибыль растёт, значит, у кого другого уменьшится. Кто ж такое стерпит? А ты еще вон и лекарем хочешь пойти. И туда, и сюда... Не знаю, о чем ты думаешь. За седмицу все с ног на голову перевернул.

Я мягко похлопал старика по плечу, стараясь подбодрить.

— И ещё сильнее переверну, Василич. Пришло время новые порядки наводить.

Василич только тяжело вздохнул и перекрестился.