Глава 14

— Отче, к слову, велел тебе в ножки кланяться, Василич, так что вот.

Я прижал ладонь к груди и поклонился старику в пояс.

— Спасибо, что надоумил. Ещё молиться за тебя велел, но с этим у меня пока туго. Как выучу, так первым делом, обещаю.

Старик, впрочем, драматичностью момента не проникся, и глядел, как обычно, хмуро.

— Юродствуешь пошто?

Я выпрямился.

— Не юродствую, Василич. От всего сердца тебя благодарю. Вы с отче Михаилом меня новым человеком сделали. Я ведь всю жизнь в сторонке стоял, не лез, кабы не вышло чего. А теперь, Василич, друже мой старый... — я усмехнулся. — ...будем дела важные делать.

— Всю жизнь? Нешто отче тебе и память вернул?

— Василич, не прикидывайся уже, хватит. Скажи ещё, веришь, что я из Пскова. Не терял я памяти, всегда при мне была, и ты то знаешь прекрасно.

Старик проворчал:

— А мне какое дело, псковский ты, костромской, али ещё чей, коли ты человек полезный. Вреда от тебя нет, а толку много, вот и не лезу с расспросами-от...

— Ну и славно, что не лез. А то я бы тебе со страху лгать стал, да выдумывать, и не вышло бы у нас с тобой ничего путного.

— А теперь, стало быть, не боишься?

— Боюсь, Василич. — признался я. — До одури боюсь. Только, кроме меня, никто то дело не сделает, потому как не знает ничего. А коли не делать — беда будет. Большая. Потому и нельзя мне сидеть ровно, да прятаться. Надо браться и делать, а там на все воля божья.

Я перекрестился, и поймал себя на мысли, что сделал это не для Василича, а для себя.

— А ты мне помогать будешь.

Старик хмыкнул.

— Это что же, я тебя в помощники взял, а теперь наоборот выходит?

— Ты не волнуйся, Василич, я в долгу не останусь. Никак мне без тебя. Я ведь порядков местных, считай, совсем не знаю. А тебе да Стёпке мы заработаем. И крышу хватит починить, и мальцу на бумагу. Только обещай, Василич, что не выдашь меня служивым, или ещё кому. Ежели что не по тебе станет, ты прямо скажи, и я сам уйду.

Мы сидели за столом в избе, куда Василич сегодня после посещения церкви меня позвал. Неказисто было убранство, небогато, да, видно, двум мужчинам, старому и молодому, и того хватало. Стол, две лавки, печь, сундук да красный угол с иконами. Мебель простая, грубая. Ну а что ещё нужно, если задуматься? Было бы, какой кусок в рот положить, да голову на ночь приткнуть.

Насчёт "куска в рот положить", как ни странно, старик сегодня расстарался. Кроме привычной уже каши, поставил на стол капусту, огурцы малосольные, редьку в меду, да заварил чаю травяного.

Водилась, как оказалось, у Василича, и глиняная посуда, по-крайней мере, кружки. Он сидел напротив, шумно прихлебывал ароматный отвар и заедал редькой с мёдом, зачерпывая деревянной ложкой и роняя золотые капли на стол. После очередного глотка он принялся катать кружку в ладонях, внимательно высматривая что-то на ее дне.

— Сказывают, у высоких бояр нынче порядки такие, что и крест целовавши, солгут, и матушку родную силой на постриг отправят... — проговорил Василич негромко, продолжая пялиться куда-то внутрь кружки. — А мы, люди простые, старые порядки блюдём... А старый порядок таков, что ежели кого в дом свой впустил да за стол усадил, тот тебе теперь гостем будет. А против гостя худое мыслить — грех великий...

Кружка глухо стукнула о столешницу. Это была едва ли не самая его длинная речь за все время нашего знакомства.

— А и ты мне, Максим, обещай. Я-от стар уже, скоро перед Господом предстать придётся, так что за себя не опасаюсь. Обещай, что от дела твоего Степану беды не будет — вот чего боюсь. Можешь ты такое слово дать?

Я тяжело задумался.

— Сказал бы, что могу, Василич, да язык не повернется. Солгать придётся. А только если не сделать, то всем худо будет.

— А ещё помощи просишь... — Василич перекрестился. — Господи, помилуй... За кого радеть прикажешь? За внука кровного, аль за соседа, который здоровается не каждый день?

— Сам решай, Василич. Просить — прошу, а неволить тебя не могу.

Старик внезапно врезал кулаком по столешнице, отчего чашки и плошки подпрыгнули и жалобно стукнулись.

— Не можешь! — рявкнул он. — Не можешь, то правда твоя! А только грех на душу мою со своей возложить хочешь! Страху наводишь да тайны! Решай, мол, Иван Васильевич! А я человек маленький, моё дело вон, калачи печь! Сказывай толком, что за дело у тебя такое страшное да важное, а уж там решать буду, с тобой я, али в стороне!

Я отхлебнул травяного взвара. Ну, спрашивает — уже хорошо. Значит, раздумывает, сомневается, иначе бы уже прочь со двора погнал. А мне без его помощи никак...

— А дело, Василич, у меня такое, что надобно мне лекарем стать. Да не простым, а на всю Москву первым, чтобы в каждом уголке знали.

— И что тебе с того? Нешто отче Михаил тебя на гордыню благословил? Не поверю в то! Лукавишь, поди?

— А то, Василич, что надобно мне, чтобы когда в Кремле кто занеможет, так мое имя бы вспомнили, и призвали. В Кремль мне надо, Василич, вот какое дело.

Василич сплюнул и скривился.

— Стало быть, сребролюбец? Повыше залезть хочешь? Обознался в тебе отче Михаил, стало быть, да и я, Господи, помилуй...

— Не гони коней, Василич. Серебро, это, конечно, хорошо, да мне не за тем. Сам же понимаешь, хороший лекарь и без того бедствовать не станет. А мне для другого надобно.

— А ты не юли, толком сказывай!

— Да вот и сказываю. Змей в Кремле сидит, и против государя да царевичей худое мыслит. И только я про то знаю.

Василич резко выпрямился, замер, перекрестился и забормотал, бегая глазами по избе:

— Да как же... Как же возможно такое... Нельзя, нельзя... Надо челобитную боярину какому, или дьяку приказному...

— Да не выйдет. Сам же сказывал, они новыми порядками живут. Какое им дело? Был бы карман полон, да семья устроена. А то и вовсе в сговоре окажутся. Скажут, поклёп возвожу, челобитную в печь, а меня в темницу. Так что только мне самому, Василич, а из этих доверять никому нельзя.

Я встал из-за стола, обошёл старика и мягко похлопал по плечу.

— Так что пойдём, старинушка, к вашему тутошнему главному. Буду лекарем к вам в слободу проситься. Хватит мне взаперти сидеть да думы думать, надо в люди выбиваться и дела делать.

— Так есть у нас лекарь-то... Хотя, чего греха таить, я и сам думал тебе предложить.

— Ну и что, что есть? Ты сам мне в первый день сказывал, что от него толку нет. А от меня есть же, скажи, Василич?

Старик согласно кивнул, но вставать и идти никуда не собирался.

— От тебя есть, твоя правда. Да только то вопрос серьезный, вот так, с наскоку, не решается. Сход надо будет собирать. Опять же, рекомендации нужны, а лучше грамота лекарская.

— А вот ты за меня слово и замолвишь.

— Да моё-то слово чего стоит? — Василич махнул рукой. — Повыше кого надобно, купца, али боярина... А рожу-то казать не боишься боле?

— А... Волков бояться - в лес не ходить, знаешь такую поговорку, Василич? Кому надо, те пусть приходят, отобьюсь. Я кости не только лечить, я их ещё и ломать мастер. Да и нет за мной вины большой.

О том, что истинной причины интереса ко мне служивых людей я до сих пор не знал, пришлось умолчать. Старик же был уверен, что причина в моей драке со стрельцами и попорченном лице стрелецкого головы.

Василич оказался прав. Слободской голова, которого мы нашли в земской избе, предметно разговаривать отказался. Он сидел за длинным столом, обложившись книгами, что-то старательно подсчитывал, сверялся, а потом записывал в одну из книг.

— Племянник, стало быть? Из Пскову? Звать как?

— Максим Романов. Желаю к вам в слободу лекарем. Возьмёте?

— Рома-анов... — протянул голова. — Иван Васильевич, а чего ж ты не сказывал никогда, что у тебя знатные в родичах ходят?

— Да не знатный я, обыкновенный.

— Ну а коли обыкновенный, так и фамилию тебе носить рановато, больно молод ещё. Максим, стало быть.

Голова отложил перо.

— А что, Иван Васильевич, хорош племянник в лекарском деле-то?

Старик кивнул.

— Был бы плох, Андрей Яковлевич, я бы и не привел.

Голова кинул на меня пытливый взгляд.

— Обучался делу где? В монастыре? Грамота есть?

Я растерялся, а потому пожал плечами.

— Да нет, сам как-то.

Вмешался Василич:

— Он во Пскове у тамошнего лекаря стрелецкого в учениках сызмальства ходил.

— Ну да, точно. — обрадованно закивал я. — В учениках ходил, много лет.

— Ну, коли много лет... А поручиться кто может за тебя?

Я кивнул на Василича.

— Вон, дядька молодым козликом бегает. А всего-то ему спину поправил.

Голова вздохнул и развёл руками.

— Иван Васильевич, сам знаешь: ты родич, тут твоё слово на сходе веса иметь не будет. А лекарское дело штука тонкая, на веру нельзя. Коли и брать тебя, так под мою ответственность, а я за людей слободских отвечаю. Может ещё кто тебе поруку дать, Максим? А то коли нет, так и не обессудь.

— Будет, будет тебе порука, Андрей Яковлевич. — твёрдо сказал я. — Не того ради я из Пскову добирался, чтобы попусту воду мутить.

— Ну а коли будет, так и через седмицу, стало быть, сход соберём. Добрый лекарь всегда ко двору. Молод больно, правда... — с сомнением повторил голова.

— А ты на возраст не смотри, Андрей Яковлевич. Руки у парня что надо, и голова на месте.

— Да я-то чего, Иван Васильевич? Мое дело весть в приказ послать, а быть ли тому — сходу думать. Придёшься по нраву, Максим, так и выйдет тебе благоприятное решение.

На обратном пути Василич уже привычно ворчал:

— "Будет тебе порука, Андрей Яковлевич"... Где ж взять её, ту поруку? Помилуй, Господи, вот позору на мои седины...

Я вздохнул, остановился, и почесал бороду.

— Василич, ну не думаешь ведь ты, что я это просто так сболтнул? Есть кому мне поруку дать. Не маленький человек. Только вот незадача...

Я совершенно не помнил путь ко двору купца Ивана Ермолина. Топографическим кретинизмом вроде бы не страдал, да кто ж знал, что надо было запоминать улицы да повороты? Да и когда то было? Положим, до рынка из Калашной слободы я бы добрался. Оттуда, напрягши память, смог бы дойти до слободы Стрелецкой, но это уже не факт. А уж дорогу оттуда к Ермолину и пытаться вспоминать было нечего.

— Что такое?

— Да, вишь, Василич, какое дело... Я дорогу не помню.

— Час от часу не легче... А кто таков твой человек?

— Купец, Иван Ефимович Ермолин. Знаешь такого?

Василич протёр лицо заскорузлой ладонью, и задумчиво уставился в небо.

— Ермолин, Ермолин... Фамилия-от знакомая... Да нет, не знаю. Ермолиных в Москве много.

— Ну... — неуверенно сказал я. — У него ещё дочка маленькая, Софьей звать.

И почему я решил, что Василич должен непременно знать Ермолина? Задача усложнялась.

— А, ну то да, то важно. Не знаю, как во Пскове, а у нас каждого купца не по батюшке, а по отпрыскам кличут.

— Что, правда, то ли?

— Тьфу ты... Дурной. Чем хоть торгует Ермолин?

Я молча развёл руками. Василич досадливо хлопнул себя по лбу, и покачал головой.

— Стало быть, надо за седмицу найти в Москве купца, о котором только имя и ведомо... Ну да ладно, найдем. Чай, не иголка в сене. Кто-нибудь, да знает твоего Ермолина. Староста рыночный, хотя бы... Только ты тогда, Максим, завтра со мной да Степаном на рынок пойдешь, а то мне несподручно будет в одночасье и торговать, и старосту искать, понял?

— А чего ж не понять. Я только рад буду, засиделся уже.

— Вот и ладно... А ты, стало быть, его тоже от хвори какой ходил?

— Да не... — начал я, и осёкся. — Не обессудь, Василич. Чужие хвори обсуждать — дело дурное.

Старик хмыкнул с одобрением.

— А вот это верно сказано. Я бы тоже не хотел, чтобы о моих хворях кто праздно любопытствовал. Слухи быстро расходятся, а лихие люди могут и против меня обернуть.

Я испытывал глубокие сомнения насчёт того, что болезни старика могут для кого-то представлять интерес, поэтому молча кивнул.

На следующее утро, доставая из ледника дежу с тестом, я сделал то, о чем с интересом раздумывал последние дни. Я заранее тщательно вымыл руки, а спустившись в ледник, положил ладонь на поверхность теста, закрыл глаза и сосредоточился.

Извини, а что ты сейчас делаешь?

— Проверяю теорию.

Бессмысленно. Грибки и лактобактерии невосприимчивы к твоей силе.

— А ты попробуй.

А сам?

Зараза... Знает, на что надавить. Я сосредоточился сильнее, стараясь полностью отрешиться от окружающей обстановки и почувствовать течение потоков в теле, и, в конце концов, несколько голубых искорок сорвались с пальцев, нырнули вглубь и растеклись в бело-серой массе.

Неплохо.

Когда Василич начал разминать тесто перед лепкой калачей, он озадаченно остановился, и почесал затылок тыльной стороной кулака.

—Вот ведь диво какое...

— Что такое, Василич?

— Тесто нынче доброе. Вот глянь, будто дышит ажно.

Тесто и впрямь выглядело необычно: легкое, воздушное, поверхность будто переливалась жемчужно-серебристым блеском в свете свечных фонарей.

— Диво... — повторил Василич. — Ну-ка, плесни воды, руки ополоснуть...

А уж когда готовые калачи вынули из печи, пришёл черёд и мне удивляться. Знатные вышли калачи, на загляденье: один к одному, с красивой корочкой ровного золотисто-карамельного цвета, и пахли не только хлебом, а будто ещё свежим мёдом и цветущим лугом.

— Такое и на царский стол подать не зазорно! Должно быть, мука хорошая была, — продолжал удивляться Василич, а я только таинственно посмеивался.

По приезду на рынок Василич велел мне разгрузить повозку.

— Мы со Степаном сейчас коня в стойло отвезем, а после к старосте. Тебя не возьму, у тебя язык без костей, как сболтнёшь чего — не отбрехаться будет. А Степану пора учиться разговоры держать. Калачи в клеть снеси, чтобы пыли не нанесло, да сиди тихо. Как обернемся, торговать станем

Мальчишка важно надулся, взял Рыжика за поводья, и они с дедом ушли прочь.

"Сиди тихо... Ага, щас. Как же. Пока вы там ходить будете, все покупатели уже у других возмут, и пойдут калачи на сухари", — подумал я про себя. Пускать такие калачи на сухари я не собирался, тем более, сам к ним руку приложил. "Уж мог бы и сам догадаться, не первый день торгуешь... Старосту, небось, и после найти можно".

Я взял в темной и тесной бревенчатой клети белую тряпицу, накрыл прилавок, развернул тяжелый узел и принялся выкладывать калачи. Они до сих пор сохраняли тепло печи, и будто исходили мягким золотистым светом. Закончив, я вытащил из клети полено, поставил на пока, и уселся за прилавок с важным видом, полный готовности торговать. Потом вспомнил, что на Василиче в день первой встречи был надет ещё и фартук, пошарил в клети, нашел и натянул его на себя. Завязки на спине сошлись кое-как: все ж Василич телом был сильно поменьше моего.

Рынок понемногу оживал. Над городом еще только вставало позднее солнце — сказывалось приближение осени — а тут уже гудели голоса, скрипели колеса, ржали кони, раздавался шум разгружаемых коробов с товаром. Между рядов и прилавков сновали шустрые молодые девки, неторопливо вышагивали солидные пожилые дамы. Одна из них, невысокая, плотная, в глухой серой накидке, скреплённой брошью под подбородком, и полностью покрывающей голову и плечи, остановилась у моего прилавка, и внимательно разглядывала аккуратно разложенные калачи.

— Ох, каковы... Твои, что ль, молодец?

Она подняла взгляд на меня.

Я широко улыбнулся.

— Не, то дядьки моего. А я так, за прилавком стою.

Женщина осторожно потрогали калач кончиком пальца.

— Мягонький... А что, молодец, хороши ли у дядьки калачи-то?

— Ох, матушка...— я наклонился вперед и опёрся локтями о прилавок, приблизившись к женщине, и ещё раз широко улыбнулся. — Вот те крест — во всей Москве лучше не сыщешь.

Я мечтательно покачал головой, показывая, в каком восторге пребываю сам от "дядькиной" выпечки.

— Кто тот калач съест, матушка, у того глазки блестят, щёчки румянятся, а походка — будто лебедь белая плывет... Вот какие калачи дядька печёт. Да вот беда, матушка: тебе-то оно без надобности.

— Это чего это вдруг? — женщина нахмурилась и отодвинулась.

Я притворно развёл руками.

— Так ведь, матушка, такую статную боярыню красить — только портить!

Она поняла, что я имею в виду, смутилась, захихикала, как молодая девчонка, и махнула на меня рукой.

— Ой, шельмец...! Ну давай, давай, что ли, три штуки-то!

В общем, когда спустя час с небольшим Василич и Стёпка вернулись от рыночного старосты, прилавок оказался пуст, а соседи по торговому ряду недовольно косились.