Глава 23

Раннее утро двадцать седьмого сентября, дня Воздвижения Креста Господня, выдалось ясным, тихим и холодным.

Я стоял у церкви Рождества Богородицы, рядом с Андреем Яковлевичем. Неловко было, но так распорядился он сам: дескать, пусть в случае чего люди видят и знают, что ты со мной заодно, а не своевольничаешь.

Разговор с отцом Михаилом, на который я все-таки, собравшись с духом, решился, завершился ничем. Мягкий и спокойный обычно отче выслушал меня, и вдруг нахмурился.

— Не дело задумал, чадо. Хворью Он крепость веры нашей испытывает, верою и исцеление приходит. Может, и хорошего ты хочешь, но супротив воли Его идти не моги.

— Так ты сам ведь благословил, отче! — набычился я.

— А теперь вот думаю, не на дурное ли дело? — неожиданно резко ответил отец Михаил. Разговор ему явно не нравился.

— Отче, так ведь люди же! — я ткнул рукой куда-то в сторону слободы.

— На все Его воля! — отец Михаил повысил голос и даже как-то потемнел лицом. — Кто верой силён, тот исцелится! Не тебе решать! Ступай, чадо, и не богохульствуй! А коли узнаю, что дерзнул-таки, так, считай, благословения моего и не было!

Он развернулся, открыл маленькую деревянную дверку, и скрылся в полумраке внутренних помещений церкви, а я медленно побрёл вдоль деревянной стены ко главному входу.

Голове придётся признаться самому, пока о разговоре ему не поведал отец Михаил. Злиться будет, что через него полез, ну да чего уж теперь. Я от своего все равно не отступлюсь.

Андрей Яковлевича я встретил минут через пятнадцать у главного входа. Остановил, поздоровался и честно признался, что посмел просить отца Михаила велеть прихожанам в ближайшие две седмицы сидеть дома, носа в общественные места не казать, и вообще свести к минимуму все контакты — словом, о самоизоляции, как в далёком во всех отношениях 2020 году.

Но голова, противу моего ожидания, злиться и отчитывать меня за самоуправство не стал. Он не особо выслушал мой сбивчивый рассказ, коротко кивнул, перекрестился, глядя на распятие над входом в церковь, и поклонился.

— Господи, помилуй мя, грешного... — выдохнул он чуть слышно в холодном утреннем воздухе, и повернулся ко мне. Выглядел Андрей Яковлевич уставшим и встревоженным.

К церкви Рождества Богородицы понемногу с разных сторон стекались прихожане из окрестных слобод: Столешников, Кисловской, Звонарской. Калашная слобода лежала дальше других, и знакомых лиц я пока не видел.

Андрей Яковлевич аккуратно взял меня за локоть, и отвёл в сторону, чтобы не мешать прибывающим.

— Я тут, Максим, поговорил уже кое с кем... — сказал он глухим, каким-то чужим голосом, глядя куда-то в сторону. — Это из ваших краёв пришло, из псковских. Скопина-Шуйского люди принесли, сказывают. Он ещё в августе к государю прибыл, на постой у стрельцов встали...

Он обречённо махнул рукой.

— Там уже вся слобода две седмицы в лёжку лежит... В Басманной вчера только от лихорадки четверо померли... В Кисловской двое...

Андрей Яковлевич сильнее стиснул мой локоть, заставив меня склонить голову, и приблизил лицо к моему.

— Нам такого не надо, Максим, — сказал он с нажимом. — Господь пока миловал, а завтра что будет, не ведаю... Так что, ежели ты наверняка знаешь, как слободу уберечь — делай. Никита тебе в помощь. Я, ежели что, покровительство окажу.

Он ещё понизил голос, и добавил почти шёпотом:

— Сдаётся мне, Максим, что ты прав был. Не к добру это, просто не все покуда поняли. Тут не о награде думать впору, а как бы людей уберечь, да самим уберечься.

От услышанного по спине моей пробежал неприятный холодок. Насчёт того, что грипп в Москву принесли люди Скопина-Шуйского, я, конечно, сильно сомневался. Во-первых, тогда было тепло, почти жарко, грипп в таких условиях практически не распространяется. Во-вторых, с момента его прибытия прошло больше месяца. Вся Москва успела бы по кругу два раза переболеть, но начинала полыхать только сейчас.

Впрочем, откуда зараза пришла, сейчас совсем не важно. Важно не дать ей пойти дальше. Андрей Яковлевич сказал правильно: если судить по последним вестям, о награде думать уже не приходится. Буквально вчера я заполучил его в союзники благодаря этой теме, сегодня мы оба точно так же сошлись во мнении, что недооценили угрозу: несколько дней назад о болезни никто не слыхал, а сегодня уже первые жертвы.

Я тоскливо огляделся по сторонам. Люди прибывали. Всего через пятьсот лет прямо на этом месте вырастут новые храмы — небоскрёбы, офисные и торговые центры, иконами станут новые модели смартфонов, молитвами — аутотренинги на "успешный успех". Жизнь изменится, люди изменятся, появятся новые препараты и методы лечения, но лучшим средством против распространения респираторных инфекций по-прежнему останется карантин. В две тысячи двадцатом мы все об этом вспомнили... или точнее будет "вспомним"? Точно так же карантин будет вызывать в массах недовольство и отторжение, и точно так же кому-то придётся первым взять на себя ответственность и озвучить мысль вслух. Что ж, видимо, здесь и сейчас этим "кем-то" суждено было стать мне.

Я осторожно высвободил руку, кривовато усмехнулся, и сказал:

— Что могу — сделаю, Андрей Яковлевич. Но, сам знаешь, чудеса только Ему под силу.

Нельзя было показать, что я и сам растерян и в какой-то степени напуган. Эпидемию гриппа я собирался использовать как своеобразный трамплин, надеясь за счёт своих знаний и умений продвинуться немного вверх, а теперь выходило, что в первую очередь придётся всерьёз бороться за жизни людей. Просто потому, что больше некому. Потому, что для всех остальных это кара за грехи и проверка веры. Потому, что иначе я не могу,

Голова ещё несколько мгновений смотрел на меня пристально, цепко, будто собираясь сказать ещё что-то важное, но в итоге лишь сухо произнёс:

— А по мне, хоть бы и чудеса... Я, Максим, иной раз до жути невнимательный и забывчивый бываю... Глянь-ка, вон дядька твой с мальцом идут.

Он ткнул пальцем мне за спину, а я лихорадочно обдумывал услышанное. Что за ерунда, что за намёки? Неужели я где-то снова прокололся? Кому-то мои методы лечения показались подозрительными? Донесли...? А только ли голове...? Сердце бешено заколотилось. Я несколько раз глубоко вдохнул, выдохнул, и усилием воли перенаправил потоки живы от надпочечников к сердцу — фокус, всего месяц назад казавшийся мне волшебством. Но тренировки с Фёдором и его братом, и практика концентрации делали своё дело исправно, тут дух не лукавил: мой уровень владения живой значительно вырос. В голове сразу прояснилось, сердце успокоилось. Я сделал ешё один глубокий вдох, выдох... Разберёмся. Голове я нужен, прямо сейчас он меня не сдаст, даже если что-то подозревает, а там видно будет.

За спиной раздалось покашливание, и я обернулся.

— Ну прям вдвоём встречают, что за честь такая... — проворчал Василич с недовольным лицом, быстрым привычным движением перекрестился трижды, и поклонился. Стёпка повторил за дедом.

— Чего убёг-то спозаранку, не дождался? Я уж думал, случилось чего.

Вместо меня Василичу ответил голова:

— Ты уж не серчай, Иван Васильевич. Максим по моему поручению нынче трудится.

— Ишь, деловые все какие... Пойдём, Степан, нечего попусту лясы точить, не за тем мы тут.

Старик проковылял внутрь, в полумрак церкви. Стёпка сначала чуть замешкался, глядя то на меня, то на Андрея Яковлевича, затем шустро юркнул следом. По пути успел пискнуть "здравь будь, Андрей Яковлевич" и получить от того одобрительное похлопывание по плечу.

— Дядька-то твой совсем сдал, — заметил голова.

Я снова почувствовал укол совести. Даже посторонний человек сразу подметил, а я...

— Ну так возраст никого не красит, Андрей Яковлевич, — стараясь, чтобы голос мой звучал убедительно.

— И то верно... Сколько лет-то ему?

— А кто ж его знает? Он, поди, и сам со счёта сбился давно.

Голова фыркнул.

— Ты уж за стариком смотри получше, племянничек. У нас в слободе с фамилией, почитай, только Григорьевы да он и есть.

А ведь действительно... Об этом я никогда не задумывался, но выяснять сейчас, как так вышло, было не место и не время, так что я положил себе на будущее. Стёпку надо будет расспросить, малец о жизни в слободе осведомлён получше некоторых взрослых.

Андрей Яковлевич вошёл внутрь, а я спустился с крыльца и завернул за угол.

Теперь слушай меня. Я знаю, что ты слышишь. Ты никуда не исчезал. Я тебя чувствую. Можешь сколько угодно обижаться, что я не пляшу под твою дудку, и делать вид, что "связь ослабла", но моё здоровье — твоя работа, и сейчас ты будешь трудиться. Я бы справился сам, но буду вынужден заниматься другим. Как только я войду, ты направишь все возможные резервы на усиление местного иммунитета верхних дыхательных путей, и сделаешь всё, чтобы я не заразился. Слизь. Лимфоциты. Иммуноглобулины. Интерфероны. Понял меня?

Я даже не говорил вслух, просто громко думал внутрь себя. Дух не мог не услышать, теперь я знал это наверняка. Он выдал себя с головой там, в бане, когда не дал мне попытаться исцелить Василича. Он всё это время был рядом, следил за тем, что со мной происходит, и в критический момент не смог остаться в стороне — появился, чтобы не позволить мне совершить опасную ошибку. Значит, услышит и сейчас.

Несколько мгновений ничего не происходило, затем в горле и носу защипало, а в голове пронеслось едва слышное "хорошо".

Услышал.

В церкви, как всегда, было темно и прохладно. Огоньки многочисленных свечей под иконами трепыхались от воздуха, поднятого движением людей, и по ликам святых пробегали суетливые тени.

В воздухе висело напряжение. Люди выглядели тревожными и взволнованными. Слухи о болезни уже расползались, но чего ожидать, никто точно не знал. Неизвестность пугала сильнее.

Я встал у стены сразу у входа, чтобы видеть всех. Людей пришло много, намного больше, чем в обычный воскресный день. Много было незнакомых лиц, из других слобод. Андрей Яковлевич со всем семейством стоял далеко впереди, Василич и Стёпка - рядом с ним. Там же Григорьевы, чуть дальше Никита-зелейник с женой и маленькой дочкой, Алексей Матвеевич, Семён Григорьевич и другие наши старшие. Я медленно огляделся.

Рядом с мной - молодой парень, шмыгает носом, то и дело утирается рукавом. Глаза красные - наверняка лихорадка. У дальней стены старик, надсадно кашляет, держится за грудь. На него косятся, отходят подальше. Женщина с ребёнком, наши, калашные - девочка лет пяти выглядит вялой, сонливой.

Андрей Яковлевич обернулся, поймал мой взгляд и коротко кивнул. Я кивнул в ответ.

Появился отец Михаил в темном облачении, расшитом крестами, осмотрел зал и начал читать молитву размеренным монотонным голосом. Прихожане повторяли за ним. Я слушал краем уха, крестился и кланялся вместе со всеми, а сам наблюдал. Кашель то и дело раздавался то в одном углу, то в другом. Я всматривался в полумрак, выделял своих , запоминал лица. Люди стояли плотно, плечом к плечу. Ситуация — хуже не придумаешь. К концу службы вирус практически наверняка проникнет в дыхательные пути каждого, а дальше — как повезёт.

Служба шла часа полтора. В помещении стало душновато, несмотря на холод снаружи, а от долгого стояния затекли ноги. Я переминался на месте.

Наконец отец Михаил взял с престола обеими руками тяжелый, потемневший от времени, деревянный крест. Он поднял его высоко и повернулся к восточной стороне, где из-под крыши пробивался слабый утренний свет.

— Господи, помилуй! — негромко, но твёрдо, произнёс он, и мы все повторили за ним. Момент получился таким сильным, торжественным, а отец Михаил выглядел настолько величаво, что мне даже стало немного неловко.

Он повторил действо ещё трижды, поочерёдно на каждую сторону, после чего возложил крест на аналой, отступил назад и трижды медленно перекрестился. Строгое лицо его в этот момент буквально светилось.

— Кресту Твоему поклоняемся, Владыко, и святое воскресение Твоё славим! — возгласил он, голос его, теперь уже громкий, звучный и властный, эхом отозвался под самыми сводами.

Мы всем склонились в поклоне, а отец Михаил чуть выждал и добавил:

— Молитесь, братия, с верою и упованием. Крест — наше оружие и щит, а Господь — защитник и спаситель.

Он вдруг посмотрел на меня, прямо через весь зал, будто видел с самого начала: строго, сурово, словно последние слова предназначались именно мне.

Когда служба закончилась, люди потянулись к выходу. Я вышел в числе первых и снова встал недалеко от дверей, чтобы поймать Андрея Яковлевича. Попутно следил за теми, кого приметил внутри. Парень, что стоял подле меня, куда-то исчез. Плохо. Пошёл разносить заразу. Женщина с девочкой из нашей слободы прошли мимо, мать держала девочку на руках, та выглядела вялой, бледной. Плохо. Надо запомнить, позже проверить.

Подошёл Андрей Яковлевич.

— Ну что?

Я помолчал, вспоминая тех, кого смог определить как возможных больных.

— Плохо дело, Андрей Яковлевич. Больных много. Наших пока не очень, но, боюсь, завтра-послезавтра...

Я перечислил всех. Голова нахмурился.

— Всех по домам?

— Угу. Боюсь только, как бы не поздно было.

Показались Василич и Стёпка.

— Дядь Максим, дядь Максим, домой-то идёшь?

— Вы ступайте, а у меня тут ещё дела кой-какие.

Судя по ослепительно белому солнцу на безоблачном небе, было ещё довольно рано — часов десять утра, максимум одиннадцать. Успеть сегодня нужно очень многое.

Василич, как обычно, что-то резко и недовольно проворчал, и поковылял прочь. Стёпка вприпрыжку побежал рядом.

Я услышал сильный кашель и обернулся, разыскивая источник в потоке людей, идущих прочь. Деду, который в церкви кашлял и держался за грудь, явно стало хуже: он стоял, согнувшись, уперевшись руками в колени, и никак не мог откашляться. Наконец кое-как он сплюнул в прихваченную ночным холодом пожухлую траву, выпрямился и часто шумно задышал. Хуже всего, что был он один. Я молча указал на старика Андрею Яковлевичу. Тот сначала не понял, потом быстро кивнул и заозирался вокруг.

— Кисловские это... — бросил он мне. — Сейчас кого из старших ихних найду, видал тут...

Он выцепил взглядом кого-то среди редеющей толпы, и замахал руками, подзывая, потом не выдержал и сам быстрым шагом побежал в ту сторону. Шепнул кому надо пару слов, через мгновение деда под руки подхватили двое мужчин, и повели прочь. Я подошёл к тому месту, где стоял дед, и присел на корточки, осматривая траву. Разглядеть что-то в месиве притоптанной травы и земли было сложно, но я знал, что именно ищу.

Вот оно. Сгусток мокроты. Тёмно-зеленая: скорее всего, стафилококк, клебсиелла или синегнойная палочка. Судя по одышке, пневмония. Лёгкая работа для антибиотиков двадцать первого века, и практически приговор в веке шестнадцатом. Я медленно выпрямился. Завтра таких стариков может стать намного больше.

Вернулся Андрей Яковлевич.

— Лекарю тамошнему покажут...

Я кивнул, хотя знал, что спасти несчастного старика вряд ли уже кто-то сможет. Вылечить воспаление лёгких на ослабленном организме без антибиотиков, одними травами и молитвами — даже не лекарский подвиг. Это чудо.

— Максим, это же она, хворь эта? А ежели у нас такое будет — сдюжите с Никитой? — требовательно спросил голова.

Отвечать не хотелось, но пришлось.

— Нет, Андрей Яковлевич, — с тяжёлым сердцем сказал я. — Такое — не сдюжим. Потому и надо было заранее, чтобы до такого не дошло... И вот ещё что...

Я подобрал с земли прутик, нашел местечко посвободнее от травы и нацарапал две линии, почти сходящиеся с одного конца, и расходящиеся воронкой с другой. В воронку вписал овал.

— А изнутри чтобы по всей длине полая, и вот тут... — я заштриховал прутиком овал, — тоже. Сможет кто выточить такое?

Голова пожал плечами.

— Любому ложкарю минутное дело.

К вечеру в меня в руках был примитивный, шершавый, пахнущий деревом, но рабочий стетоскоп.

Мы с Никитой обошли все сорок дворов. Лихорадящих насчитали восемь человек, подозрительных — ещё с десяток. Всем велено было сидеть по домам, а лучше — в отдельных клетях. Дополнительно я обьяснил, как сделать из тряпицы маски, чтобы закрывать нос и рот при общении с родными. Люди возмущались, но больше для вида: Андрей Яковлевич сдержал слово, и велел под свою ответственность, чтобы меня слушали и выполняли все распоряжения, а его авторитет в слободе был непререкаем.

Каждого больного я прослушал стетоскопом, и, слава Богу, ничего плохого пока не нашёл. Разошлись с Никитой уже затемно, условившись назавтра с утра повторить обход.

Стёпка уже спал на печи, а Василич встретил меня в сенях. Я стянул телогрейку, повесил на деревянный крючок в стене, и повалился на лавку. Сорок дворов на двоих — не шутки. Василич смотрел внимательно и молчал, потом негромко спросил:

— Есть будешь?

Я покачал головой.

— Не, спасибо...

Василич вынес из избы кувшин кваса, и я с удовольствием напился. Старик тяжело опустился на лавку рядом.

— Что, плохо дело?

— Угу, — ответил я, и повторил то, что говорил после службы Андрею Яковлевичу.

Старик покачал головой, затем похлопал меня по плечу, и с какой-то неожиданной теплотой сказал:

— Ничего. С Божьей помощью сдюжишь.