Глава 6

Последняя прядь волос упала на траву, и я встряхнул головой. Не барбершоп, конечно, но уж как смог. Вырыл ямку, прикопал, чтобы не оставлять на всякий случай следов. Снова подошёл к воде, наклонился, и в спокойной зеркальной поверхности впервые рассмотрел свое новое лицо.

Ну, неплохо. Чем-то даже похож на меня прошлого. Худощавое лицо, нос прямой, губы тонкие. Щеки и подбородок скрыты неопрятной русой бородой. Глаза... я наклонился ближе к воде, но цвет глаз разглядеть не смог. Потрогал пальцем щеку - да, действительно, это я. Прическа, конечно, абсолютно нелепая, все криво, везде разной длины, ну да ладно. Красоваться пока не перед кем.

Странное ощущение: почти сорок лет видеть в зеркале и ассоциировать с собой одно лицо, а теперь внезапно видеть другое, но ощущать его точно так же. Это немного сбивало с толку и создавало атмосферу какой-то нереальности.

Привыкнешь. Лицо это именно то, что ты считаешь собой, поэтому сейчас твой мозг немного паникует. Но это пройдет.

— Конечно, привыкну, куда ж я денусь...

Я снова сунул голову в воду и тщательно ещё раз промыл голову, пытаясь смыть оставшихся вшей. Шампуней педикулицидных здесь, скорее всего, ещё не придумали... Надо поинтересоваться, наверняка ведь используют какие-то травы... Отвар ромашки там, настой коры дуба, или что-то ещё в таком роде.

Кстати, о травах... Раз уж я решил продолжить здесь заниматься медициной, не наняться ли мне в помощники к какому-нибудь местному травнику? Подтянуть, так сказать, знания по фармакологии. Дух прав: если лечить наложением рук направо и налево, очень скоро ко мне начнут возникать вопросики, причем неприятные. А так всегда можно будет прикрыться: дескать, липовый цвет творит чудеса, вы разве не знали? Поработаю какое-то время за еду и крышу над головой, втянусь в местную жизнь, притрусь, пообвыкнусь, разберусь, что и как, чтобы не создавать себе проблемы на каждом шагу. Заодно можно будет попробовать, не поднимая шума, выяснить, чем же я так насолил этим чудным ребятам, и чем мне может быть чревато внимание некоего боярина Шуйского...

Нет, вообще, фамилия знакомая, конечно. Я усмехнулся, вспомнив картинку из учебника истории с забавным круглолицым мужчиной. Правда, его фамилия, кажется была "Скопин-Шуйский". Он потом ещё выдающимся полководцем оказался, когда поляки к Москве подступили...

Стоп. Поляки. Лжедмитрии... Годунов... Романовы.

По спине пробежал холодок. Это ведь должно случиться где-то в обозримом будущем! После того, как Иван Грозный убил старшего сына, младший погиб где-то при якобы несчастном случае, а средний оказался слаб, и попал под влияние Годунова.

Смутное время. Страшное время. И я знаю, как это произошло, и могу...

— Надо всех предупредить! Царя!

Царя?

Да!

Предупредить?

Да!

Попробуй отправить ему электронное письмо.

Не понял?

Как ты предполагаешь это сделать?

Я растерялся.

— Ну... Попасть как-нибудь и сообщить...

Попасть "как-нибудь" к царю и великому князю Московского царства?

— Ага. Смотри и учись.

Я подхватил посох, и легко побежал вверх по тропинке. Новое тело нравилось мне все больше и больше: в прежней жизни я бы даже шагом подниматься сюда устал, а тут, гляди-ка, бегу, и даже дыхание не сбилось.

Внезапно мои ноги подкосились, и я на полном бегу полетел вперёд, кое-как успев сгруппироваться, чтобы не влететь в землю лицом.

— Дух, какого...?!

Извини. Мне пришлось отключить двигательную иннервацию ног на пару секунд. Но вероятность получения травмы была минимальна, я просчитал.

— А ты не много на себя берешь?!

Буквально прошлым вечером я тебе говорил, что смерть на костре по обвинению в колдовстве довольно болезненна. А ты, кажется, намеревался именно туда и попасть кратчайшим путём.

— Я собирался найти тех парней, и в обмен на лечение сломанной ноги потребовать свести меня с тем самым боярином Шуйским.

Да, я примерно так и сказал — кратчайшим путём. Не считая ещё того, что тебе неизвестна причина их нападения.

Я перекатился на спину и посмотрел вверх. Вчерашний закат не обманул: солнце поднималось на абсолютно чистом голубом небосводе, предвещая жаркий день.

— Ну, может, ты и прав... Только делать-то что? Я даже не знаю до сих пор, какой год на дворе. Вдруг тут буквально завтра это самое Смутное время наступит, вместе с поляками?

Я поднялся на ноги.

— Ладно, признаю, с царем я погорячился. Но кого-то попроще же можно толкового найти?

В любом случае лучше быть осторожнее. Учитывай специфику времени и мышления.

Поначалу я планировал подняться вверх, а затем обойти Стрелецкую слободку с внешней стороны ограждения, чтобы не попадаться на глаза кому не надо лишний раз, но почти сразу понял, что эта затея глупая: размеров квартала я точно не знал, и такой поход мог занять несколько часов. Поэтому, чуть постояв у входных ворот, я перехватил поудобнее посох, и двинулся быстрым шагом вперёд,

Здесь не так давно прошли трое, один из которых раздет, а ещё у одного сломана нога. Вполне возможно, что где-нибудь прямо сейчас на мои поиски собирается целый отряд. Что ж, вот и проверим. Я старался не сильно пялиться по сторонам, и свернул в узкий боковой переулок между дворов. Переулок очень быстро закончился, уперевшись в задворки у частокола. Я взглянул на солнце, прикинул направление, и двинулся по вдоль этого частокола в нужную сторону, стараясь оставаться в тени.

Крепкий был частокол, добротный. В два человеческих роста, из горизонтально уложенных между опорами толстых бревен, пропитанных какой-то смолой, или чем-то похожим. Наверняка ещё и не в один ряд бревна-то. По верхнему краю, через равные расстояния, стояли маленькие наблюдательные площадки с навесами. Я погладил бревна рукой. Лучи солнца на эту сторону не попадали из-за домов, и дерево было ещё холодным и влажным от росы.

— Эй, парнище!

Я дернулся на голос. На улице, в просвете между двух дворов стоял дородный мужчина в кафтане, похожем на мой, но целом, чистом и по размеру, и подозрительно смотрел на меня.

— Ты чего там?

Я показал на частокол, незаметно уронив в тень и отпихнув ногой подальше посох.

— Да вот... Показалось, что повело...

Мужчина нахмурился, и быстро пройдя по переулку, оказался возле меня.

— А ну? Где?

Придирчиво осмотрел бревна частокола, ничего, понятное дело, не нашёл, и сплюнул.

— Коли кажется — креститься надо! Отвлекаешь тут... И пошто шатаешься в таком виде, а? Али заняться нечем? Так я тебе живо заделье найду...

Он втянул носом воздух и набычился:

— Да ты пьяный, что ли?!

Я возмущённо помотал головой.

Мужчина немного успокоился.

— Ты, парнище, давай, ступай... И в порядок себя приведи! Боярин, сказывали, на подъезде уже, а ну как раньше будет? Опозорить полк хочешь?

— А боярин-то... Шуйский?

— А то ты другого ожидаешь? Он, Василий Фёдорович. Из Пскову едет.

Мужчина хмуро сплюнул.

— Ты, кстати, парнище, чьих будешь-от? Чьей сотни? Что-то мне лицо твое незнакомо.

— Так это... — я неуверенно мотнул головой куда-то в сторону, лихорадочно прокручивая в голове варианты. Попадаться нельзя: сбегутся люди, а против десятка я даже со своими новыми умениями не отмахаюсь. Повяжут, а потом и казнят на всякий случай, а у меня тут вообще-то дело государственной важности. Оглушить его, оставить тут, на задворках, и быстро уйти? Так ведь очухается, поднимется шум, и пойдут меня по всей Москве искать.

— А, Ворыпаевских, стало быть.... Ну, ступай, ступай! Готовиться надобно, чай, боярина ждём, а не голь перекатную! Нечего! Да смотри у меня! Увижу, что без дела околачиваешься — лично розог всыплю! Ох, морока с вами, молодыми...

Он огладил бороду и усмехнулся, явно довольный проведенной воспитательной работой. Тон его сомнений не оставлял: дядька не из рядовых, привык командовать и приказывать. Сотник, наверное, подумал я, гордясь собой, что вспомнил слово. Или всё-таки десятник...? Да ладно, неважно

— А Ворыпаеву я донесу-таки, что у него служивые в обносках ходят... — проворчал "сотник". Он не двигался с места, явно ожидая, что первым по, несомненно, очень важным, и заждавшимся меня делам побегу я. Я не стал его разочаровывать, поклонился, и пошел прочь, сделав вид, что точно знаю, куда иду. Дядька довольно кивнул, и направился следом, для надёжности подтолкнув меня в спину. Под бдительным взором я вышел на улицу, где он на прощание погрозил мне кулаком, развернулся и пошёл прочь. Я медленно двинул в противоположную сторону на случай, если дядьке придет в голову обернуться, и лишь через сотню шагов, убедившись, он не смотрит, рванул обратно. Кажется, на этот раз пронесло, но, если продолжать так тупить в каждой беседе, — проблем не миновать. Я чувствовал себя, словно беспомощный слепой щенок, тычущйся носом в разные стороны.

Мне отчаянно нужны были информация об устройстве и порядках мира вокруг. А ещё - еда, не вызывающая подозрений одежда по размеру, и тихое безопасное место, желательно с крышей над головой. Вместо этого у меня были лишь полезная палка, удобно лежащая в руке, два новых умения — бить морды и этими же руками излечивать болезни, и решимость прожить эту

жизнь в согласии с собой и совестью. А, ещё какие-то проблемы с местными солдатами. А ведь были ещё опричники, вспомнилось мне вдруг. Что-то вроде личной гвардии царя, имевшей практически неограниченные полномочия, и прославившейся своей жестокостью. Как бы ещё с этими не столкнуться...

Ну, теперь, благодаря словоохотливому дядьке, которого я про себя назначил сотником, я хотя бы приблизительно знал, кто такой боярин Шуйский Василий Васильевич. Судя по всему, довольно высокий чиновник, имеющий отношение ко стрелецкому войску, и теперь то ли возвращающийся из командировки во Пскове, то ли наоборот, сюда по какой-то причине прибывающий, и с намерением посетить слободу. Генеральский смотр, не иначе. Времена меняются, а в армии все стабильно.

Трое нападавших пытались меня этим именем припугнуть, но я испытывал к боярину, скорее, лёгкую признательность. Его предстоящий визит настолько занимал жителей Стрелецкой слободы, что в мою сторону даже никто не смотрел, и к полудню я спокойно добрался до главных ворот, попутно пытаясь разобраться в сложившейся ситуации.

Что же могло быть надо от меня тем троим? Судя по их словам, в образе юродивого я пытался скрыться от розыска и возмездия за что-то. Почему же тогда, случайно увидев меня буквально у себя под носом, в слобода, они не подняли тревогу, и не сообщили, куда следует, а напали тайком, исподтишка? Возможно ли, что претензии у них ко мне были сугубо личные, и они попросту не хотели выносить сор из избы? Драка по пьяному делу, а то и вовсе из-за девушки. Парни молодые, дело понятное. Но зачем бы тогда мне было от них прятаться и притворяться нищим сумасшедшим? Не такое уж страшное преступление, а постоять за себя я, как оказалось, вполне себе мог. И почему тогда, опять же, по их словам, во мне мог быть заинтересован лично боярин Шуйский? Или хотели обставить все, как мое нападение на государевых людей? Дескать, гуляли, никого не трогали, а тут выскочил нелюдь, одёжу отобрал, покалечил, посодействуй, ваша милость, наказать по всей строгости? Ну так мелковато как-то для кого-то вроде генерала, наивно было бы надеяться на вмешательство.

По-крайней мере, он сам себя преступником не считал. Я говорил тебе об этом перед... нашим переходом. И сумасшедшим не притворялся.

Я замер.

— То есть преступником он не был по собственному мнению?

У меня нет доступа к чужим мнениям.

Ну зашибись...

— А если я маньяк какой-нибудь отмороженный?! Сумасшедший психопат?!

Дух не ответил. Ну понятно. Неудобный вопрос, игнорируем.

Какая-то часть меня горела желанием прямо сейчас пойти и разнести здесь все, получить ответы на все вопросы, не думая о последствиях. Другая часть... Другая тоже хотела получить ответы, но сильнее сначала хотела пожрать. С момента моего появления здесь поесть удалось лишь раз, у купца Ермолина, а прошли уже почти сутки. Еды моему новому телу требовалось больше, чем в прошлой жизни, из-за роста и развитой мышечной массы. Два пирога, съеденные вчера вечером, уже и не ощущались. А ещё до одури хотелось кофе и закурить.

Эх, угораздило же оказаться в таком месте и времени, где лучшей стратегией выживания оказывается молчать в тряпочку и не отсвечивать! В языческие времена я с моими новыми умениями быстро и хорошо устроился бы в роли жреца, колдуна, или кого-то похожего. Чуть позже, в более просвещенную эпоху — прекрасно сошел бы за прогрессивного лекаря. А тут — шаг вправо, шаг влево — пожалуйте на костёр.

Так, всё. Чего разнылся? Соберись, тряпка! Здоровый взрослый мужик, радуйся, что жив, а не сопли жуй!.. Включи мозги, думай! В любом средневековом городе должно быть место, где можно найти еду, и все остальное. Что-то вроде рынка, торговых рядов, или как их тут называют. Иди и найди это место!

Подбадривая себя таким образом, я подходил к воротам Стрелецкой слободы. Словно в насмешку, откуда-то вкусно пахло готовящейся едой, и я с удовольствием втягивал носом воздух.

До ворот оставалась сотня шагов. Мне вдруг показалось, что небо стало каким-то... бледно-мутноватым, словно поднялся лёгкий туман. Запах усиливался, и я вдруг понял, что пахнет не едой. Пахло дымом.

— Пожар! Пожар! Люди добрые! Помогите, Христа ради! Гории-им!

Я резко обернулся. Огня видно ещё не было, но с одного из дворов в глубине слободы густыми клубами медленно и лениво поднимался белый дым.

Пожар в таком месте - настоящая катастрофа. Все постройки деревянные, стоит подняться даже небольшому ветерку, и огонь мгновенно перекинется на соседние дома, конюшни и сеновалы. В прошлые века так выгорали целые города.

Слобода разом ожила, загудела, как разворошенный улей. Голоса, крики... Мостовая задрожала от топота десятков ног. Со всех дворов, похватав ведра, к месту пожара бежали люди. Общая беда, и спасаться тоже всем вместе.

Чей-то зычный голос разнёсся поверх голов:

— Цепью! Цепью вставай, люди добрые!

И в этот момент со страшным гулом и свистом, разбрасывая искры, в воздух взвилось пламя. Дым почернел, странно и противно запахло кислым. Пыхнуло жаром, раздался приглушённый треск сухого горящего дерева. Плохо дело...

Над ухом кто-то охнул:

— Господи, помилуй...

В руки мне сунули деревянное ведро. Чей-то голос злобно рявкнул:

— Не стой столбом, дурила, в цепь вставай живо!

Я опомнился, сунул посох подмышку, схватил ведро и рванул со всех ног. Шеренги уже выстраивались в два ряда к ближайшим колодцам, мужчины и мальчишки быстро передавали из рук в руки вёдра с водой, в обратную сторону так же быстро летели в женских руках пустые. Я сунул свое ведро какой-то девушке — та приняла, не глядя, передала дальше — и вклинился между двух мужчин. Все работали молча, без лишней суеты, только тяжёлое дыхание разносилось вокруг. Напряжение такое, что его можно почувствовать кожей. Горячий кислый воздух, раскрасневшиеся лица, покрытые каплями пота, дым, превративший ясный день в хмурые сумерки. Все словно разделилось на отдельные кадры. Мне в руки суют ведро, дерево скользкое от воды, выплескивающейся через край, я быстро передаю его дальше в уже подставленные руки соседа слева, разворачиваюсь, хватаю следующее...

Горел не дом, к счастью, а какой-то высокий и большой сарай в глубине двора. Главную опасность представляли далеко разлетающиеся искры, поэтому водой поливали не только сам очаг горения, но и все прилегающие постройки. Притащили лестницы, приставили к дому, небольшой симпатичной двухэтажной избе. Самые шустрые мальчишки споро влезли наверх, принимали ведра и щедро окатывали крышу.

Пламя гудело страшно, жадно. Становилось все жарче и темнее из-за дыма, соседние постройки превратились в размытые силуэты. Кто-то в цепи через несколько человек от меня боязливо прошептал: "Не сдюжим, братцы...", но его тут же резко и грубо одёрнули.

Раздался оглушительный треск. Крыша сарая обвалилась внутрь, взметнув высокий столб искр. В шеренге где-то у самого дома истошно завыла женщина.