Глава 18

К вечеру, когда улеглась суматоха от визита ищеек, удалось выбраться из дома. День оставил после себя неприятный привкус, и поездка к Элен казалась единственным способом проветрить голову, избавившись от накопившегося напряжения. Пальцы привычно погладили саламандру на набалдашнике трости — мой тактильный якорь в этой реальности.

Во дворе, ежась от сырого петербургского ветра, топтался у открытой дверцы экипажа Иван. Стоило мне, однако, занести ногу на подножку, как из густой тени арки, подобно медведю-шатуну, вывалилась фигура массивнее моего кучера. Федор Толстой.

Ни слова не говоря, он властным жестом отодвинул Ваню в сторону, словно тот был предметом мебели.

— Еду с тобой, — буркнул граф, ввинчиваясь в тесное пространство кареты.

Усмехнувшись, я последовал за ним. После утреннего кордебалета с обыском Американец, чувствовал себя моим ангелом-хранителем, хотя и с весьма сомнительной репутацией. Спорить с ним — занятие столь же увлекательное, сколь и бесполезное, да и его присутствие рядом успокаивало.

Экипаж качнулся и загрохотал колесами по брусчатке. Толстой демонстративно отвернулся к окну, сверля взглядом проплывающие мимо фасады, в темном стекле отчетливо отражался его напряженный профиль. Он ждал объяснений утреннему фарсу.

Скрывать очевидное не имело смысла. В конце концов, Федор Иванович сейчас исполнял роль моей главной пушки, и оставлять артиллерию без разведданных — стратегическая ошибка.

— Федор Иванович, догадываетесь, из-за чего именно они перерывали все вверх дном? — нарушил я молчание.

Он скосил на меня глаз, не поворачивая головы.

— Бумаги. Государственной важности, надо полагать.

— В точку. И место для тайника выбрали с изяществом, достойным лучшего ювелира.

Хмыкнув, я описал ему недавний «дар» от мсье Дюваля, про набор резцов в бархатном футляре. Рассказал, как профессиональная деформация, привычка проверять баланс инструмента, заставила меня взвесить каждый штихель на ладони.

— В рукояти одного из инструментов обнаружилась полость. Работа тонкая — стык дерева заметить невозможно без лупы.

— Содержимое? Тот самый вексель, верно? Они знали за чем шли…

— Все же ты безумец… — выдохнул он. — Сжечь пятьдесят тысяч…

Взгляд графа остекленел. Так смотрят на умалишенного, швыряющего золотые червонца в Неву ради красивых кругов на воде, или на варвара, колющего орехи императорской печатью. Весь его мир, стоящий на трех китах — силе, чести и иерархии, — дал трещину. Логика моего поступка в этот мир просто не влезала.

— А какие варианты? — Я пожал плечами, наблюдая за его мучениями. — Хранить такое у себя — глупо. Это капкан, Федор Иванович. Оставь я бумагу — и завтра Коленкур шепнет Аракчееву: «Проверьте-ка дом Саламандры, там любопытный компромат на Сперанского завалялся». Что и произошло, между прочим. Визит, находка — и финал. Моя репутация в руинах, карьера Михаила Михайловича — на дне. Огонь — самый надежный архивариус.

Граф молчал. Информация укладывалась в его голове тяжело. Он мыслил категориями дуэльного кодекса: оскорбление, вызов, барьер, выстрел. Все прозрачно.

Остаток пути до особняка Элен прошел в тишине. Толстой уставился в окно, тяжело дыша, словно после марш-броска. В темном стекле проплывал его нахмуренный профиль. Он садился в карету, готовясь защищать меня от ножа в подворотне или пули наемника — угроз грубых, понятных, осязаемых. Однако реальность оказалась сложнее. Я вел войну кабинетную, где состояния сжигают в каминах ради одного удачного хода, а вместо шпаг используют подложные векселя. И эта невидимая война, похоже, пугала бретера Толстого.

Переступив порог особняка, граф Толстой не двинулся дальше вестибюля. Обозначив свою территорию, он сел в кресло для просителей с видом человека, вынужденного тянуть лямку скучной и неизбежной службы.

— Я здесь, — коротко бросил он, давая понять, что пост сдан не будет, пока я не вернусь.

Оставив его наедине с тяжелыми думами о сожженном капитале, я поднялся по знакомой лестнице.

На верхней площадке, в облаке шуршащего шелка, возникла хозяйка. Прежняя Элен — измученная, с серой, как непропеченная глина, кожей — исчезла без следа. Передо мной стояла женщина, прошедшая огранку заново. Тени под глазами растворились, во взгляде вновь заиграл фирменный, чуть насмешливый блеск — красота, внутреннее свечение, свойственное камням высшей пробы.

— Григорий! — она протянула мне руки, ее ладони оказались теплыми. — Наконец-то! Я уж решила, ты вычеркнул дорогу в мою скромную обитель из своих маршрутов.

— Дела, Элен, — ответил я, касаясь губами ее пальцев. — Вечная суета.

Едва мы устроились у камина, как ее прорвало. Сдерживать радость она явно была не в силах.

— Николя… Григорий, ты бы его не узнал! — слова вылетали быстро, взахлеб. Из изящного секретера на свет божий появилась пачка писем, перевязанных лентой. — Доктор Беверлей шлет депеши ежедневно. Послушай только!

Выхватив один из листов, она начала читать, ее голос вибрировал от волнения:

— «Дорогая Элен, спешу сообщить вам отрадную весть. Наш пациент сегодня впервые смеялся. Причиной тому послужил щенок, которого принесла моя племянница. Тремор почти полностью ушел, мальчик с аппетитом уничтожил тарелку овсянки и потребовал добавки. Румянец возвращается. Я продолжаю наблюдения, и каждый день приносит новые подтверждения вашей с мэтром Саламандрой теории. Это не порча крови. Мы на пороге открытия!»

Она отложила письмо, сияя, как начищенный пятак.

— Представляешь? Смеялся! Беверлей сам не свой от восторга, грозится написать научный трактат и называет тебя светилом медицины.

Я слушал и улыбался. После утреннего визита «гостей» и поездки с Толстым эти новости действовали благостно.

— Но есть и другое, — лицо Элен мгновенно стало серьезным, словно на солнце набежала тучка. — Приезжал отец.

Внутренне я подобрался, ожидая худшего.

— Я готовилась к осаде, Григорий. Репетировала речь, подбирала самые ядовитые аргументы, ждала угроз. Но когда он вошел… я просто сменила тактику, без криков и обвинений. Просто изложила ему твой диагноз. Свинцовое отравление. Солдатики из дешевого сплава, которыми он «радовал» сына. Гнилая вода в трубах. Характерная кайма на деснах. Факты.

Она замолчала, гипнотизируя взглядом пляшущие в камине языки пламени.

— И знаешь, каков итог? Тишина. Ни криков, ни возражений. Он просто сдулся, как пробитый мех. Лицо посерело. Посидел с минуту истуканом, глядя в одну точку. Потом поднялся и отбыл восвояси. Ни слова не сказал. А к вечеру мне донесли: в его поместье уже работает артель ломальщиков. Крушат стены, выдирают с корнем старые трубы.

Элен посмотрела на меня с недоумением:

— Может, в нем проснулась совесть?

Вопрос прозвучал неуверенно, она и сама в это не верила.

— Может, — эхом отозвался я, хотя мысли текли в другом направлении. Совесть тут ни при чем. Старый волк просто заметал следы. Уничтожал улики своего преступного головотяпства. Впрочем, мотивы неважны. Главное — источник заразы ликвидирован.

Глядя на нее, я отмечал перемены не только внешние. Что-то сдвинулось в самой конструкции ее личности. То, с какой теплотой, с какой почти звериной нежностью она говорила о «мальчике», выдавало ее с головой. Исчезли холодные «бастард» и «этот ребенок».

Внезапно до меня дошло: сам того не ведая, я презентовал ей нечто ценное — семью. Одиночке, окруженной лицемерами и врагами, я подбросил родную душу. Объект для бескорыстной и чистой заботы. И эта забота работала как двусторонний процесс — исцеляя мальчика, она латала дыры в душе самой Элен.

Перехватив мой изучающий взгляд, она смущенно улыбнулась и полезла в складки платья.

— Он славный, Григорий. Тихий, вдумчивый. Беверлей пишет, все время возится с деревяшками. Нашел щепки, перочинный нож… Говорит, руки у него… — она запнулась, подбирая слово, — такие же, как у тебя.

На ее ладони лежал маленький, грубо вырезанный из сосновой коры кораблик. Парус из кленового листа, мачта из ветки. Примитивная детская поделка. Но держала она его так бережно, словно это был алмаз «Шах».

— Просил передать. Сказал… в благодарность.

Она замолчала. И в этой тишине, разбавляемой лишь треском поленьев, возникла странная плотность. Связь между нами, изначально построенная на страсти, закалилась, превратившись в нечто прочное.

Когда первая волна эйфории от новостей о брате схлынула, взгляд Элен стал более изучающим.

— А ты? — в ее голосе прорезались тревожные нотки, свойственные женщине, которая слишком хорошо знает цену спокойствию. — Вид у тебя, мягко говоря, потрепанный. Стряслось что-то?

Я криво усмехнулся. Стряслось. Еще как стряслось. Но обрушивать на нее историю с обыском прямо сейчас, гася ее радость ушатом ледяной воды, не хотелось. Лучше зайти с фланга.

— Навалилось, Элен. Работа, сроки, плюс одна головоломка, к которой я пока не могу подобрать ключ.

— Говори, — она подалась вперед, мгновенно сбрасывая маску счастливой сестры и превращаясь в сосредоточенного союзника.

— Пасха на носу. Мой «Небесный Иерусалим», складень для Синода, ждет своего часа. Его преподнесут Императору, и мне жизненно необходимо быть там в этот момент. Мне нужно видеть лицо Александра, поймать первую, самую честную реакцию, закрепить авторство в памяти двора. Но вот незадача: двери в такие дни открываются лишь для избранных, а я в этот список, боюсь, не вхожу.

Элен слушала, не перебивая, лишь чуть прищурив глаза. Когда я закончил, повисла пауза — она взвешивала, просчитывала. А затем на губах ее медленно проступила та самая хитрая, чуть хищная улыбка игрока, заметившего на доске изящную выигрышную комбинацию.

— Ты вытащил моего брата с того света, Григорий, — произнесла она тихо. — Ты вернул мне родственника, вернул мне будущее. Я у тебя в неоплатном долгу. А я по счетам платить люблю. И начну прямо сейчас.

Грациозно поднявшись с кресла, она подошла к секретеру красного дерева. Тонкие пальцы скользнули по инкрустации, извлекая на свет маленькую книжицу в сафьяновом переплете.

— Тебе нужен доступ на церемонию. Ты хочешь, чтобы твой шедевр прогремел под сводами дворца вместе с твоим именем. Я верно трактую твои амбиции?

— Абсолютно, — кивнул я, восхищаясь тем, как она мгновенно отсекла лишнее и зрит в корень.

— Это поправимо, — она небрежно махнула рукой, словно мы обсуждали выбор десерта. — В четверг я даю ужин для узкого круга. Среди приглашенных будет Нарышкин.

Элен многозначительно посмотрела на меня. В Петербурге это имя открывало любые замки.

— Он, конечно, птица не столь высокого полета, как его всесильный дядюшка обер-гофмаршал, — продолжила она с легкой иронией, листая книжицу, — но пост занимает стратегический. Камер-фурьер. Человек-тень, человек-хронограф. Он знает, во сколько Государь изволил откушать кофею, какого оттенка жилет был на австрийском после и кто из фрейлин попал в опалу. Расписание Зимнего он знает лучше самого Александра. А главное — он отчаянно болтлив и падок на лесть, особенно если она исходит от дамы.

Вернувшись к камину, она лукаво подмигнула. В ее глазах плясали бесенята.

— Я узнаю у него. Живопишу гениального мэтра Саламандру, создавшего к Пасхе нечто, затмевающее работы лучших мастеров Европы. Намекну, что сама Вдовствующая императрица была бы в восторге, если бы творец лично представлял дар. Поверь, к концу вечера он будет считать своей священной миссией выбить для тебя приглашение у обер-камергера. Считай, приглашение у тебя в кармане.

Я смотрел на нее с неподдельным восхищением.

— Спасибо, — искренне выдохнул я. — Гора с плеч.

Решив вопрос, она снова стала серьезной, опустилась в кресло напротив и скрестила руки на груди.

— Это мелочь. Меня больше интересует то, что весь Петербург гудит о твоем пари с князем Вяземским. Говорят, ты держался блестяще, но… Создать «такое» — это вызов, поражение в котором недопустимо. Есть план?

— О, идея имеется, и весьма дерзкая, — я потер переносицу. — Но реализация может затянуться. Видишь ли, сегодняшнее утро у меня началось с… неожиданного визита. Граф Аракчеев вдруг так озаботился сохранностью моих документов, что прислал майора Селиванова с дюжиной молодцов помочь мне с уборкой. Исключительная любезность.

Элен замерла. Улыбка сползла с ее лица.

— Что? — переспросила она, и голос ее упал до шепота. — Обыск? У тебя?

Пришлось выложить все как на духу. Утаив, естественно, про вексель. Я живописал ей утреннюю батальную сцену, не жалея красок и сарказма: целеустремленный марш сыскарей к рабочему столу, торжествующую физиономию майора, вскрывающего тайник в штихеле, и тот эпический момент, когда он извлек на свет мою издевательскую записку.

К моменту, когда я процитировал лаконичное «Упс», написанное на клочке бумаги, выдержка изменила Элен. Она рассмеялась — тихо, искренне, до выступивших слез.

— Боже, Григорий, ты невозможен! Представляю его перекошенную физиономию!

— Дальше было менее забавно, — остудил я ее веселье. — Они начали громить кабинет. Но тут на сцену вышла Варвара Павловна, вооруженная пером, бумагой и ледяным спокойствием. Она превратила их карательную акцию в занудную инвентаризацию.

Я закончил рассказ. На вопрос о том, что было в штихеле — я промолчал. Все же она знает, куда не стоит лезть любопытным носиком — бесподобная женщина.

Отсмеявшись, Элен посмотрела на меня серьезно.

— Григорий, это скверно, — произнесла она, чеканя слова. — Очень скверно. Ты полагаешь, это просто подковерные игры Аракчеева против Сперанского?

— А что же еще? — я пожал плечами. — Классическая грызня бульдогов под ковром. Меня использовали как разменную монету.

— Ты гений в металле, но в политике — сущий ребенок, — она покачала головой, вставая и начиная нервно мерить шагами комнату. — Это скандал. Громкий, грязный скандал. Обыск в доме Поставщика Двора, человека, обласканного императрицей… Это нонсенс. Пощечина. И не Сперанскому, а самому монаршему достоинству.

Она резко остановилась передо мной.

— Государь ненавидит, когда его двор превращают в балаган. У него жуткая неприязнь на шум и публичные дрязги. Он может обрушить гнев на всех без разбора: и на Аракчеева за топорную работу, и на Сперанского, чей протеже влип в историю, и на тебя — просто за то, что ты стал эпицентром этого безобразия.

— Но я чист, — возразил я. — Они ничего не нашли.

— Факты не имеют значения! — почти вскрикнула она. — Важно впечатление. У стен Зимнего дворца отличный слух, Григорий. Доброжелатели донесут Александру об утреннем погроме еще до вечернего чая. И его реакция может быть абсолютно непредсказуемой.

Я молчал. Мой разум, привыкший к четкой логике — действие, противодействие, результат, — буксовал. Я считал, что выиграл. Элен же говорила о мире эмоций, слухов и монарших капризов — материях тонких и опасных. Глядя на ее встревоженное лицо, я понимал, что в моем уравнении возникла новая переменная — настроение Императора.

Попытка сохранить хорошую мину при плохой игре вышла жалкой, но я все же постарался придать голосу беспечность.

— Полноте, Элен. Вряд ли весть о рядовом обыске, да еще и закончившемся пшиком, долетит до императорских ушей. У Александра и без моих скромных дел голова пухнет. Война, реформы, Европа…

Она встала посреди комнаты. В ее взгляде сквозила гремучая смесь сочувствия и того особого, почти материнского раздражения, с которым объясняют прописные истины неразумному дитяти.

— Милый, ты блестяще выиграл тактический бой у майора, но, кажется, совершенно не понимаешь стратегии этой войны. Ты воспринимаешь Государя как абстрактный символ власти, занятый судьбами мира? Ошибка. Он человек. Нервный, мнительный, уставший от бесконечных интриг и люто ненавидящий, когда кто-то нарушает его хрупкий душевный комфорт.

Бесшумно скользнув ко мне, Элен присела на подлокотник кресла, нависая надо мной.

— У стен Зимнего дворца есть уши, Григорий. Эти уши пришиты к головам десятков людей, чье ремесло — слушать, запоминать и нашептывать. Государю докладывают обо всем. Поверь, об утреннем погроме в твоем доме он узнает еще до первой перемены блюд за ужином. И эта новость наверняка приведет его в бешенство.

Она подалась вперед, понизив голос.

— Суть не в обыске. Суть в том, кто спустил курок. Аракчеев. А ты — человек Сперанского. Александр из кожи вон лезет, пытаясь запрячь этих двух в одну упряжку на благо Империи. Одному отдал армию, другому — законы. А они, вместо того чтобы тянуть воз, грызут друг другу глотки, превращая двор в поле битвы. Сегодняшний визит майора — это звонкая пощечина Аракчеева Сперанскому. Публичная. И Государь увидит именно это: его лучшие министры ведут себя как базарные торговки, втягивая в свои дрязги людей, которых он лично отметил милостью.

Возразить было нечего. Мой разум, заточенный под ювелирные задачи, привык к линейным алгоритмам: возникла проблема — найдено решение — получен результат. Атака отбита, улика сожжена, враг посрамлен. Чистая победа по всем законам. Элен же описывала мир, где законы Ньютона не действуют, мир иррациональных монарших капризов, зыбкого этикета и призрачного «лица», где дважды два вполне может равняться плахе или ордену, в зависимости от фазы луны. И ее интуиции в этом зазеркалье я доверял безоговорочно.

— И? — спросил я. — Что именно сделает император?

— А вот этого, — она развела руками, демонстрируя всю фатальную непредсказуемость самодержавия, — не знает никто. Даже сам Александр. Он ведь не машина, Григорий. Он актер, вечно играющий роль просвещенного монарха. Он может разыграть благородство и устроить выволочку Аракчееву за самоуправство, чтобы подсластить пилюлю Сперанскому. Может, напротив, обрушить гнев на Михаила Михайловича за то, что его протеже вляпался в скандал. А может…

Пауза затянулась. Взгляд Элен стал тяжелым, полным пугающей серьезности.

— … он может решить, что корень зла — ты сам. Ты — тот самый камень преткновения, из-за которого его цепные псы срываются с поводка. Он ненавидит шум. И самый простой и эффективный способ вернуть тишину — устранить источник шума. Не из злобы, просто от усталости.

«Убрать». Не казнить, не сослать — слишком много драмы. Именно убрать, как смахивают со стола бесполезную безделушку.

Вывод напрашивался сам собой: если я не могу изменить правила игры или повлиять на настроение Императора, нужно изменить свой вес в этой игре. Стать несущей конструкцией, незаменимым. Настолько, чтобы сама мысль о моем устранении казалась абсурдной, невыгодной, наносящей ущерб престижу Империи.

Пари с Вяземским. Заказ для Екатерины. «Небесный Иерусалим» для Синода. «Древо Жизни» для Марии Федоровны. Это все — ступени, ведущие на ту высоту, где тебя уже нельзя смахнуть небрежным движением руки.

Я поднял взгляд на Элен.

— Выходит, — произнес я медленно, пробуя мысль на вкус, — мне нужно работать так, чтобы каждый мой следующий шедевр делал мою голову слишком дорогим удовольствием для палача.

В ее глазах начало проступать нескрываемое восхищение.