Глава 17

Пробуждение выдалось на редкость легким. Голова ясная, мысли чистые, а внутри — приятное послевкусие выполненного долга. Вчерашний визит к Коленкуру завершился моим полным триумфом. Психологическая дуэль осталась за мной. Вспоминая растерянное лицо посла при виде профиля Наполеона на стене и его неуклюжую, плохо замаскированную угрозу, я невольно усмехался. Он пытался диктовать правила, но в итоге ему придется слать в Париж депешу и о моем шедевре, и, наверняка, о моем дерзком отказе.

Поленья уютно потрескивали в камине, согревая спину, пока я лениво перебирал бумаги на столе. Залитый робким мартовским солнцем кабинет казался самой надежной гаванью в мире — полный штиль. После недель лихорадочной гонки и ночных бдений организм наконец переключился в режим энергосбережения. Расслабленность, контроль, тишина.

Вчера мы долго беседовали с Кулибиным, который бился над своим «огненным сердцем», напоминая медведя, пытающегося вскрыть хитрый улей.

Мы просидели до полуночи. Разглядывая его чертежи — гениальные по замыслу, но наивные по исполнению, — я с удовольствием просвещал механика насчет азов термодинамики, до открытия которых оставалось еще лет тридцать-сорок.

— Смотри сюда, Иван Петрович, — авторучка вычерчивала график цикла. — Твоя беда во времени. Искра опаздывает. Не толкай поршень, когда он уже пошел вниз, встречай его, как кулаком в лоб, в пике сжатия. Вот здесь, на подъеме…

В глазах старого упрямца зажегся огонь понимания. Лицо озарилось восторгом. Хлопнув себя по лбу и сгребая чертежи, он, бормоча благодарности, кинулся к верстаку — перетачивать кулачковый вал. Приятно иногда почувствовать себя прогрессором.

Вернувшись в настоящее, я окинул взглядом заваленный стол. Эскизы, расчеты, наброски. «Поэзия» для Вяземского, «Тверские регалии» для Великой княжны, «Древо Жизни» для вдовствующей императрицы… Столько всего надо сделать, но я поймал какую-то расслабляющую волну.

План на сегодня прост: начать готовить «ответ» Вяземскому, закрепляя вчерашний успех, и навестить Элен. Только ее связи могли обеспечить мне пропуск на закрытую пасхальную церемонию в Зимнем. На крайний случай, напрошусь к императрице.

В этот момент двор разорвал грохот. В ворота ломились, требуя немедленного доступа. Я нахмурился. Ума не приложу кто мог так себя вести. Снизу донесся топот множества тяжелых сапог по брусчатке, лающий перелай команд и испуганный вскрик Ефимыча. Поднявшись из кресла, я вслушался в нарастающий шум.

Дверь кабинета распахнулась с грохотом ударившись о стену. На пороге Варвара Павловна. Из горла у нее вырывался сдавленный хрип.

— Григорий Пантелеич! — наконец выдавила она. — Сыскной приказ!

Договорить ей не дали — грубо оттеснили плечом. В кабинет, чеканя шаг, вошла тройка.

Во главе процессии двигался подтянутый офицер в темно-зеленом мундире с серебряным шитьем. От его фигуры веяло холодом. За его спиной маячили двое в штатском — крепкие, стриженные под ноль, с лицами, лишенными всякого выражения. Профессиональные костоломы, чья функция — действовать, не думать.

— Мастер Григорий Саламандра? — голос офицера звучал механически. Так зачитывают приговоры, не предполагающие апелляции.

Я вопросительно приподнял бровь. Утро перестало быть томным.

— Чиновник Тайной экспедиции, — представился гость, даже не подумав коснуться треуголки. — Майор Селиванов. Предписание на обыск. Подозрение в хранении документов, наносящих ущерб государственной безопасности.

Он закрыл за собой дверь, отрезая от меня Варвару. Майор протянул сложенный вчетверо лист гербовой бумаги. Я принял его, стараясь, чтобы пальцы не выдали напряжения. Развернул. Казенная вязь, сургучная печать… А внизу, под всей этой бюрократической мишурой, — размашистая подпись.

Граф Аракчеев.

Ответный ход? Коленкур не стал тянуть резину и плести кружева интриг. Он просто спустил на меня самого свирепого цепного пса империи. Идеальный исполнитель.

Коленкур. Аракчеев. Звенья одной системы?

Первая мысль — подкуп — отпала сразу. Глупость. Аракчеев — чудовище, солдафон, тиран, но не предатель. Он фанатично предан Государю и своему пониманию России. Брать золото у француза, чтобы утопить русского мастера? Слишком мелко для фигуры такого калибра.

Тогда как? Где точка давления?

А если посмотреть с иного бока? Коленкур не покупал Аракчеева — зачем тратить золото, когда можно сыграть на амбициях? Француз просто подбросил «Змею Горынычу» идеальную наживку — повод вцепиться в глотку Сперанскому. Схема вырисовывалась простая: анонимка из посольства на столе графа. У Поставщика Двора Саламандры, известного протеже статс-секретаря, хранятся бумаги… О финансовых махинациях? О сношениях с «нежелательными элементами»? Детали вторичны.

Для Аракчеева это был подарок судьбы. Безупречное формальное основание вывернуть мой дом наизнанку. Его цель — устроить показательную порку. Унизить фаворита Сперанского, швырнуть тень на самого реформатора: дескать, посмотрите, Государь, кого ваш гений пригрел — воров и шпионов!

Банальная русская грызня под ковром, где Коленкур выступил талантливым провокатором. Поднес спичку к бочке с порохом и отошел в сторону, ожидая неизбежного взрыва.

Глядя в стеклянные глаза майора Селиванова, я поймал себя на мысли что передо мной стоит инструмент, функция, получившая команду «фас».

Майор аккуратно сложил бумагу, которую я вернул и уставился на меня с любопытством. Ждал истерики, протестов, угроз именем Сперанского. Но адреналин сработал лучше любой валерьянки: эмоции отключились.

Все просто. Ищут вексель. И, судя по уверенности визитеров, у них есть точные данные. Намечался срежиссированный спектакль.

— Приступайте, господин майор, — я сделал приглашающий жест и опустился в кресло у камина, всем видом демонстрируя скуку. — Дом в вашем полном распоряжении.

Моя вежливость, похоже, сбила его с толку. Ожидая ужаса, он получил светский раут.

Бесцветный взгляд майора не стал блуждать по углам, а сфокусировался на одной точке, на рабочем столе.

— Начать отсюда, — короткая команда, брошенная одному из «штатских».

Последние сомнения отпали. Никто не собирался ломать новый сейф в подвале. Ищейки знали где искать. Человек Селиванова двинулся к секретеру по прямой траектории, игнорируя всё остальное.

Коленкур сдал геопозицию тайника. Источник? Дюваль?

Я с ухмылкой вспомнил недавний визит «конкурента». Фальшивые извинения, елейное раскаяние и, конечно, подарок — футляр с резцами, контейнер с активным маячком, помечающий место для удара. Хитро, подло и эффективно.

Подчиненный замер у стола, но Селиванов, видимо, передумав и не доверяя никому триумф, лично подошел к столешнице. Красное дерево футляра легло в его ладонь. Крышка откинулась, открывая бархатное ложе. Взгляд профессионала без колебаний выхватил главный объект — штихель с рукоятью из слоновой кости.

Они даже не стараются изобразить поиск. Забавно.

Футляр перекочевал в руки майора. Пальцы офицера нащупали микроскопический стык. Уверенное движение, поворот навершия — и послышался щелчок.

Варвара у двери превратилась в соляной столб. Селиванов, не скрывая предвкушающей усмешки, перевернул полую костяную рукоять над заранее подставленным листом бумаги. Он не сомневался: сейчас он явит миру приговор, который похоронит и меня, и карьеру Сперанского.

На белый лист выпала маленькая, плотно скрученная в трубочку бумажка.

В глазах майора полыхнуло торжество. Спешить он не стал — такие моменты принято смаковать. Звездный час, сулящий чины, ордена и благосклонность самого Аракчеева. С почти театральной грацией отложив штихель, он двумя пальцами подцепил крошечную улику.

Бумажка разворачивалась медленно. Тонкие губы офицера уже кривились в улыбке победителя: он наверняка репетировал в уме доклад, представляя, как положит перед графом неопровержимое доказательство измены. Тяжесть новых эполет уже давила ему на плечи.

Время замедлилось, растянулось, оперативники застыли манекенами. Вселенная сжалась до клочка бумаги в руках майора.

Он развернул его.

Лицо дрогнуло. Победная маска сменилась выражением гротескного недоумения. Он моргнул, пытаясь сбросить наваждение, затем резко вскинул на меня растерянный взгляд. Снова уставился на листок, поднося его ближе к свету. Реальность отказывалась стыковаться с ожиданиями.

Ни шифров, ни подписей, ни планов свержения строя. Ни векселя…

На бумаге красовалась кривая детская карикатура на человечка с высунутым языком. А под ней — одно-единственное слово, выведенное моим размашистым почерком: «Упс».

Физиономия Селиванова сначала окаменела, а затем начала наливаться нездоровым багрянцем. Кажется, понял. Его одурачили. Блестящая операция, санкционированная всемогущим Аракчеевым, на глазах подчиненных превратилась в фарс.

Резким движением он скомкал записку в комок и швырнул на пол. С презрением, как бросают окурок в грязь.

— Это что такое⁈ — голос сорвался на хриплый рык. — Вы смеетесь надо мной, мастер⁈

Он нависал надо мной всей своей фигурой. От офицера фонило бешенством, как от перегретого котла.

Я не шелохнулся. Пытаясь сдержать смешок, я вальяжно откинулся на спинку кресла и пожал плечами, изображая искреннее, граничащее с идиотизмом непонимание.

— Решительно не понимаю вашего негодования, господин майор, — протянул я, глядя ему прямо в глаза. — Вижу лишь какой-то мусор, которым вы зачем-то засоряете мой ковер. Вероятно, случайно завалился в рукоять. Знаете, подмастерья… дети, у них своеобразное чувство юмора.

В его взгляде плескалась ненависть. Он понял, что я был на шаг впереди, знал о визите и не просто уничтожил улику, а превратил его, грозного чиновника Тайной экспедиции, в клоуна.

В этот момент самообладание приказало долго жить.

— Перевернуть все! — прошипел Селиванов. — Найти! Я хочу знать, где он прячет остальные бумаги!

Маски сброшены: обыск сменился погромом. Злые ищейки в штатском, словно спущенные с цепи псы, принялись уничтожать. Ящики стола с грохотом вылетали из пазов. Чертежи, эскизы, расчеты — плоды моих бессонных ночей — взмывали в воздух, оседая на паркет растоптанным снегом. Книги летели с полок, корешки трещали, ломаясь под грубыми пальцами. Один из оперативников, обладатель тупого бычьего лица, выхватив нож, с остервенением начал вспарывать дорогую кожу кресел, запуская руку во внутренности мебели.

Посреди учиненного разгрома, тяжело дыша, стоял майор Селиванов. Его горящий ненавистью взгляд сверлил меня, ожидая реакции. Срыва, крика, любой ошибки.

Я же, уютно устроившись в кресле у камина, сохранял спокойствие. Эх, вам бы, ребята пару налоговых проверок пройти в начале нулевых, мигом научитесь самообладанию. Медленно, с видом философа, созерцающего вечность, я рукавом халата полировал саламандру на навершии трости. Это демонстративное безразличие кажется бесило майора.

Ищите, ищите. Вы пытаетесь найти искру в давно остывшей золе. Зато урок усвоен: вы работаете не умом, а ломом. И Дюваль, похоже, перешел из разряда шпионов в категорию активных фигур.

Глядя на уничтожение своего труда, я не чувствовал страха. Было неприятно, что они топтали бумагу, вторглись в мой мир, в мое убежище. Счет за этот визит будет выставлен с процентами.

Когда хаос, казалось, достиг апогея, дверь распахнулась. На пороге возникла Варвара Павловна. Она напоминала офицера перед боем. В руках она несла свой осадный арсенал: массивную дорожную чернильницу, стопку гербовой бумаги и остро заточенное перо. Странно, она же вроде пользуется авторучками, Кулибин снабжает исправно. Или она это все делает для демонстрации?

С военной выправкой, проигнорировав погромщиков, она проследовала к уцелевшему столику у стены. Расставила «инструменты», разгладила лист и только тогда повернулась к майору.

— Господин майор, — заявила она максимально официально так, что даже сыщик, потрошивший в углу фолианты, на секунду замер.

Селиванов смерил ее презрительным взглядом, видя в ней досадную помеху.

— Что вам угодно, сударыня? Не мешайте следствию.

— И в мыслях не имела, — парировала Варвара, обмакивая перо в чернильницу. — Понимаю, служба. Однако его сиятельство граф Аракчеев, чьей подписью скреплена ваша бумага, известен как человек исключительного порядка. Военная косточка. Хаос и неточности ему претят.

— Там же подпись господина Аракчеева? — спросила она меня.

Я согласно махнул гривой, сдерживая улыбку. Хороша, Варвара, ой хороша.

Она подняла на офицера немигающий взгляд.

— Уверена, по завершении сего мероприятия граф потребует подробнейший рапорт. О результатах выемки в доме Поставщика Двора. С полной описью каждого ящика, каждого документа, к которому прикоснулись ваши люди. Таков порядок.

Лицо майора начало наливаться краской. Он почуял ловушку.

— Посему, — продолжила Варвара, — во избежание недоразумений и пробелов в вашем докладе, я, как управляющая ювелирным домом, буду вести свой протокол. Для общей пользы. Дабы, если его сиятельство изволит спросить об утраченной или поврежденной вещи, вы могли подтвердить свою правоту моими записями. Исключительно в помощь вам, господин майор.

Гениальный и иезуитский ход. Угрожать жалобой бессмысленно, но Варвара выбрала иную стратегию, она била по самому больному месту любого служаки — по страху перед начальством. Аракчеев, как известно каждому чиновнику от писаря до министра, возвел порядок в культ, граничащий с абсурдом. Граф мог простить кровь, но неточность в бумагах — никогда. Явиться к нему с невнятным отчетом, где что-то «случайно» пропало, страшнее, чем встать под картечь.

Варвара предложила «сотрудничество». Алиби. Отвергнуть такую «помощь» означало расписаться в нечистоплотности и страхе перед фиксацией действий. Прямое неуважение к аракчеевскому «порядку».

— Я… мы действуем по предписанию! — прохрипел Селиванов голосом человека, угодившего в собственный капкан. Ссылка на бумагу в его руках прозвучала жалко — Варвара тут же обратила бюрократию против него.

— Разумеется, — кивнула она, снова макая перо. — И я лишь содействую точному исполнению предписания. Чтобы ни одна мелочь не ускользнула от внимания графа. Итак, я готова. Вы начали с письменного стола? Превосходно. Шесть ящиков? Фиксирую…

Перо заскрипело, выводя приговор полицейскому произволу.

— Пункт первый. Осмотр письменного стола красного дерева. Выдвинуто шесть ящиков. Содержимое… — она выжидающе посмотрела на сыщика, застывшего с охапкой чертежей.

Карательная акция, призванная сломать меня, на глазах превращалась в фарс, в нудную инвентаризацию. Эдакий театр абсурда. Яростный порыв захлебнулся в чернилах.

Обыск продолжился, но темп забуксовал. Вместо погрома началась черепашья возня. Скрипя зубами, люди в штатском вынуждены были комментировать каждый шаг.

— Осматриваю содержимое верхнего правого ящика, — процедил один, вытряхивая инструменты.

— «Изъяты и брошены на пол серебряные циркули, штихели и прочий инвентарь», — бесстрастно комментировала Варвара под скрип пера.

— Вскрываю обивку! — рявкнул второй, вонзая нож.

— Пишу: «Вскрыта обивка кресла вольтеровского, зеленой кожи. Прямой ущерб имуществу, тайников не обнаружено», — диктовала она сама себе.

Майор Селиванов, скрестив руки на груди стоял бессильным истуканом. Приказать ей замолчать — значит признать страх перед протоколом. Подогнать людей — невозможно, они ждут, пока она допишет фразу. Грозный офицер Тайной экспедиции превратился в статиста в чужой пьесе.

Наблюдая за Варварой, я испытывал восхищение, даже, наверное, потрясение. Я знал ее разной: деловой, заботливой, испуганной. Но такой — никогда. Моим оружием всегда были интеллект, технологии, расчет. Но передо мной сидел боец иного толка. Она взламывала систему изнутри, используя ее же ходы: бюрократию, страх, регламент. У нее глубокое, интуитивное понимание психологии власти.

Решение сделать ее партнером было верным. Я ковал броню, она создавала правовой щит. Идеальный симбиоз.

Театр абсурда тянулся бесконечно долго. Энтузиазм сыщиков иссяк: они вяло ворошили вещи под монотонный скрип пера Варвары. Этот звук даже меня начинал раздражать. Майор Селиванов, растеряв весь запал, буравил меня тяжелым взглядом.

Дверь кабинета распахнулась снова. Просто, буднично и широко.

Проем заполнила фигура графа Толстого. Даже в простом дорожном сюртуке он излучал такую гравитацию, что щегольский мундир майора Селиванова мгновенно поблек, превратившись в дешевую театральную бутафорию. С появлением Федора Ивановича воздух в комнате будто уплотнился, стало тесно.

Граф скользнул по оперативникам взглядом, каким смотрят на плесень в углу, и проигнорировал вытянувшуюся в струнку фигуру майора. Это демонстративное безразличие хлестнуло больнее пощечины.

Его глаза нашли меня в кресле, затем переместились на склонившуюся над бумагами Варвару. Едва заметный движение головой нам обоим. Он подошел ко мне и склонился к уху. Естественно все замерли, стараясь расслышать каждое его слово. Он демонстративно посмотрел на сыщиков и те, неловко перебирая вещи, создали видимость бурной работы.

— Григорий, — тихо обратился Толстой. — Гонца к Михаилу Михайловичу я отправил.

Он выдержал паузу, оценивая масштаб разгрома.

— На воротах доложили, что сие — предписание Аракчеева. Мои люди не могли не пропустить. Сам понимаешь…

Лицо Селиванова пошло багровыми пятнами. Кажется, он услышал последнее.

Я улыбнулся — впервые за этот час искренне.

— Все в порядке, Федор Иванович, — поднявшись с кресла, я положил руку ему на предплечье. — Не беспокойтесь. Господа просто ищут.

Я понизил голос до шепота:

— Ищут то, чего уже нет. Позже расскажу, чего им тут надобно и почему поиски обречены. Все под контролем.

Я был готов к вопросам. Но моя абсолютная, граничащая с наглостью уверенность сбила графа с толку. В его глазах мелькнуло недоумение, он даже отступил на шаг, словно пытаясь перефокусировать взгляд.

Снова осмотрев поле битвы — вывернутые ящики, вспоротые кресла, книжные завалы — и нас с Варварой, спокойных, как на светском рауте, он вдруг рассмеялся.

Не так, как в карете — до слез и икоты. Это был утробный хохот человека, оценившего всю красоту абсурда. Он смеялся над жалкими попытками запугать нас, над мышиной возней тайной полиции, над всей этой убогой интригой.

Не проронив больше ни слова, он развернулся и, все еще посмеиваясь, вышел. Исчез так же внезапно, как появился.

Майор Селиванов и его свита застыли в ступоре. Они не понимали моего спокойствия, не понимали писанины этой женщины и, главное, не понимали смеха страшного графа. Их мир, стоящий на фундаменте страха, дал трещину, и это пугало их.

Хохот Толстого окончательно доломал волю сыщиков. Обыск, превратившийся в балаган, продлился еще минут десять, но уже по инерции.

— В кабинете все, — наконец процедил майор. — Теперь — остальной дом.

Он явно надеялся на реванш, на случайную находку. Мы спустились вниз. Когда группа намеревалась войти в торговый зал, где в витринах на бархате сияли готовые изделия, я скучным тоном заметил:

— Господин майор. Здесь находятся не мои личные вещи. Это заказы клиентов, включая членов императорской фамилии. Учтите это. Все оценено и находится под учетом.

Поймав взгляд майора, я отчеканил:

— Никаких препятствий следствию. Однако предупреждаю: любая царапина на витрине, скол на камне или сбитая эмаль будут отмечены. Это имущество Двора. Счет за ущерб я направлю напрямую в Казначейство с требованием вычета из вашего, майор, жалованья. И жалованья ваших людей. Как Поставщик Двора, имею полное право. — Это был блеф, но очень красивый. Кто там знает на самом деле, чем наделен Поставщик Двора ЕИВ. — Уверен, граф Аракчеев оценит ваше рвение, но вряд ли одобрит дыру в казне.

Наглая, но юридически безупречная угроза попала в цель. Селиванов окаменел, прекрасно понимая, что одно неловкое движение подчиненного может стоить ему годового оклада, а то и карьеры.

— Осмотр. Беглый, — выдавил он сквозь зубы.

По залу они прошли как по минному полю — руки за спину, злобные взгляды на бриллианты, но ни одного касания. К счастью, в такую рань посетители не ходят, клиентов не было.

Та же история в мастерских: под тяжелыми взглядами Степана и Ильи ищейки не решились тронуть ни один инструмент. В подвале я с мстительным удовольствием распахнул перед ними новый, полупустой сейф. Селиванов лишь скрипнул челюстями.

Вернувшись в разгромленный кабинет, он осознал, насколько нелепо выглядит. И нет бы повернуть все это в какую-то вежливую форму и сказать что-то вроде: «Извини, мастер, служба», но нет. Он тупо злился.

— Протокол об отсутствии улик, — холодно потребовала Варвара, пододвигая чистый лист и перо. — Завершим процедуру.

Скрипя пером, как ножом по стеклу, майор собственноручно подписал акт о капитуляции.

— Мы ничего не нашли. Сегодня, — произнес он, швыряя перо на стол. — Но мы еще вернемся, мастер.

— Непременно возвращайтесь, господин майор, — я изобразил самую любезную из своих улыбок. — Всегда рад гостям, радеющим за Отечество.

Дверь закрылась. Я остался один посреди руин.

Вместо эйфории навалилась усталость. Я подошел к камину, глядя на тлеющие угли. Схватка выиграна, но цена… Мой дом, моя крепость — осквернены.

И тут пришло понимание собственной уязвимости. Коленкур использовал моих врагов здесь, в России, как пешек.

Взгляд зацепился за серый пепел. Там исчез фальшивый вексель. Улика.

Холодный пот проступил на спине, мгновенно остудив остатки триумфа. В мозгу провернулась страшная догадка.

Коленкур не глуп. Зачем надеяться, что я храню оригинал, когда можно изготовить дубликат фальшивки? Аракчеевские псы не нашли вексель не потому, что я его сжег. Они не нашли его, потому что не смогли подбросить.

Вся операция провалилась только благодаря Варваре. Ее ледяное спокойствие, ее чертов протокол. Лишив их суеты и хаоса, заставив диктовать каждый шаг, она не дала им той самой «слепой зоны», в которой ловкая рука сует свернутую бумажку в ящик стола или за подкладку кресла.

Хотя… возможно, я переоцениваю противника. Подбросить улику можно было в карету, в карман пальто в прихожей — вариантов тысячи. Хорошо, что француз, привыкший к тонким играм, не опустился до такой банальщины, или исполнители оказались слишком прямолинейны.

Значит, Коленкур, все же, глуп. Или не столь коварен, как я мог бы подумать.

Но мысль о подлоге теперь не давала покоя. Нужно срочно обсудить это с Толстым.

Я потянулся к трости, прислоненной к креслу. Похоже, скоро мне понадобится вполне реальный огонь.