Глава 22

Люди, привыкшие носить маски безразличия как часть гардероба, сейчас напоминали детей, впервые увидевших фейерверк.

Опираясь на трость, я ждал, пока сердечная мышца, работавшая последние минуты на предельных оборотах, сбавит темп. Адреналиновый шторм отступал, оставляя в крови приятную легкость.

Ко мне тянулись руки — пожать, поздравить, хотя бы коснуться рукава «чернокнижника». Раздавая улыбки и поклоны на автомате, я продолжал сканировать пространство. Внутренний радар отсеивал лишний шум, настраиваясь на единственную значимую цель.

Князь Петр Вяземский.

Стоя в кольце почитателей, поэт сверлил меня взглядом. На лицо он уже успел нацепить маску светской невозмутимости, но для ювелира, привыкшего искать микротрещины в алмазах под десятикратным увеличением, фасад выглядел ненадежным. Никакой радости побежденного, признающего мастерство. В глубине зрачков плескалась мутная взвесь досады.

— Мастер, — произнес он, находясь рядом. — Еще раз поздравляю. Вы заставили булыжник ожить. Признаю, обвинения в создании мертвых кукол были поспешны.

— Благодарю, — легкий наклон головы. — Ваша критика сработала. Без брошенного вызова этот камень так и остался бы холодным куском породы.

Вяземский подошел ближе, склоняясь над затихшей «Лирой». Пальцы в белой перчатке порхали над золотыми ветвями, не касаясь металла, словно опасаясь ожога.

— И всё же… — протянул он, добавляя в голос кислоты. — Надолго ли хватит магии? Пружины устают, металл окисляется. Живой цветок увядает красиво, механический — ломается уродливо и со скрежетом. Не боитесь, что однажды ваша «душа» просто заржавеет? Ведь там все же есть механизм…

Удар был рассчитан верно. Поэт пытался свести чудо к банальному сопромату, напомнить о тленности «железяки».

— Ничто не вечно под луной, сударь, — парировал я, сохраняя спокойствие удава. — Мрамор крошится, чернила выцветают, рукописи горят. Но пока есть тепло человеческих рук, этот камень будет отвечать.

Взгляд Вяземского метнулся к моему лицу. Ирония исчезла. На его лице появилось что-то очень похожее на профессиональную ревность.

— Вы опасный человек, мастер Саламандра, — произнес он тихо, для одного зрителя. — Вы вторглись на территорию, где вам не место.

— Неужели? — брови поползли вверх. — Я полагал, у искусства нет границ.

— У искусства — да. Но вы… вы украли у нас, поэтов, монополию на чудо. — Горькая усмешка искривила его губы. — Мы тратим годы, шлифуя рифмы, чтобы заставить сердце дрогнуть. Вы приходите с резцом и добиваетесь того же эффекта за пять минут. Это… жульничество.

Вот оно. Корень проблемы. Я взломал кастовую систему. Технарь, ремесленник доказал, что эмоцию можно спроектировать, рассчитать и собрать, как часовой механизм. Для адепта «божественного озарения» это было святотатством. Десакрализация творчества в чистом виде.

— Берегитесь, Григорий, — добавил он, отступая и возвращаясь к громкому, светскому тону. — Боги ревнивы. Они не любят, когда смертные лезут в их цех по производству душ.

— Приму к сведению.

Вяземский растворился в толпе. Раунд остался за мной, но война явно перешла в новую фазу. Из выскочки я превратился в идеологического врага. Жаль. Я думал мы разошлись бортами на нейтральных позициях.

Времени на рефлексию не дали. Кто-то из гостей распахнул балконную дверь, впуская в душный зал струю морозного воздуха. Температура у столика с «Лирой» резко скакнула вниз. Термочувствительный сплав лепестков среагировал мгновенно: бутон, только что раскрытый от тепла ладоней, дрогнул и начал медленно, с жалобным мелодичным вздохом сворачиваться, прячась от холода.

— Ах! — пронеслось по рядам. — Она чувствует! Ей холодно!

Эффект оказался ошеломительным. Случайность вдохнула в металл настоящую жизнь. Вокруг столика сгущалось пространство. Гости, осмелев, подходили вплотную, и в каждом жадном взгляде читался вопрос: «Что дальше?»

А что я мог предложить? У «Лиры» не было хозяина. Оставить себе? Глупо. Увезти обратно в мастерскую — значит признать вещь цирковым реквизитом. Подарить Вяземскому? Выглядело бы как изощренное унижение, да и не принял бы он.

— Продайте мне его! — выкрикнул молодой офицер.

— Нет, мне! Даю пятьсот рублей!

— Тысячу! — вступила дама в пунцовом.

Ситуация стремительно скатывалась в базарный торг. Недопустимо. Мой шедевр не должен уйти с молотка как мешок овса, в суете и криках. Это убило бы всю ауру вечера. Я искал глазами Толстого или Жуковского, но помощь пришла с неожиданной стороны.

Сквозь плотное кольцо гостей пробился молодой человек. Высокий, с копной темных волос и глазами фанатика Он излучал такую бешеную энергию, что люди невольно сторонились. Молодой граф Матвей Дмитриев-Мамонов, как я потом узнал. Один из богатейших людей империи, эксцентрик и, как помнится, будущий вольнодумец.

Вскочив на стул — неслыханная дерзость! — он взметнул руку вверх.

— Господа! — голос перекрыл шум. — Имейте совесть! Мы не на Апраксином дворе, чтобы торговаться, как старьевщики! Перед нами — явление искусства!

Зал затих. Мамонов, наслаждаясь эффектом, спрыгнул на паркет и подошел ко мне.

— Мастер, — поклон с преувеличенной почтительностью. — Ваше творение не может просто пылиться на полке. Оно должно принадлежать истории. Но и отдавать его первому встречному толстосуму — преступление.

Обведя взглядом присутствующих, он зажегся азартом игрока.

— Мы здесь, в салоне княгини, часто рассуждаем о благе Отечества. Предлагаю совместить приятное с полезным! Устроим аукцион! Здесь и сейчас!

По толпе пробежал ропот. Аукцион в частном доме? Для этой эпохи это звучало вызывающе, отдавало чем-то английским, клубным.

— Но не ради наживы! — повысил голос граф. — Мастер Саламандра доказал, что у металла есть душа. Докажем же, что она есть и у нас! Пусть победитель заберет «Лиру», а все вырученные средства мы направим… — секундная пауза для выбора цели, — в пользу воинов-ветеранов прошлых кампаний! Тех, кто проливал кровь за Империю и теперь забыт!

Гениальный ход. Мамонов одним махом превратил коммерческую сделку в акт патриотизма. Отказаться участвовать теперь означало расписаться в скупости и отсутствии гражданской позиции. Жаль только, что «Дом Саламандры» понесет убытки в виде материалов и моей работы. Правда, если слухи разбредутся по городу, то будем считать это вложением в рекламу.

— А я, — добавил он, хищно улыбнувшись, — буду первым, кто сделает ставку. И поверьте, господа, перебить ее будет непросто.

Зал одобрительно зашумел. Идея, замешанная на английском сплине и русском размахе, пришлась публике по вкусу. Я посмотрел на Мамонова с благодарностью. Он разрубил гордиев узел и превратил проблему в продолжение моего триумфа.

— Вы согласны, мастер?

— Безусловно.

Мамонов рассмеялся, хлопнув меня по плечу.

— О, не беспокойтесь! Уверен, часть суммы должна пойти в «Дом Саламандры» в счет расходов на материалы и труд мастера. Да и кажется мне, что итоговая сумма покроет расходы десятикратно. Ну что, господа! Кто готов доказать, что его любовь к искусству весит больше, чем кошелек соседа?

Схватив со стола костяной нож для бумаги, он ударил им по краю бокала. Хрустальный звон прозвучал как гонг.

Началось то, что можно назвать «благородным безумием». Аукцион под управлением азартного Мамонова мгновенно набрал обороты. Торговали ведь не вещь, а амбиции, шла ярмарка тщеславия, ставкой служило общественное признание.

Отойдя в тень колонны, я предоставил графу роль ведущего. Со стороны зрелище завораживало. Люди выкрикивали суммы, от которых у любого нормального человека закружилась бы голова.

— Пятьсот рублей! — бросил перчатку молодой корнет, явно желая впечатлить даму сердца.

— Тысяча! — лениво перебил тучный генерал, не отрываясь от бокала.

— Полторы! — вступил Нарышкин, охотник за диковинками.

Цены взлетали по спирали. «Лира» стояла на столе, а вокруг неё кипели страсти. Я ловил на себе завистливые и восхищенные взгляды. Теперь я был создателем самого желанного трофея сезона.

Мамонов, войдя в раж, подстегивал публику едкими комментариями. Круг претендентов сужался. Отсеивались те, для кого ставки стали неподъемными. Остались тяжеловесы. Сам граф не только вел торги, но и активно участвовал.

— Три тысячи! — рявкнул он, перебивая ставку Голицына. — Я заберу ее из принципа, подарю университету!

Казалось, победа за ним. Зал притих. Три тысячи ассигнациями за настольное украшение — сумма астрономическая. Мамонов обвел зал торжествующим взглядом, уже считая «Лиру» своей.

— Три тысячи раз… Три тысячи два…

— Четыре тысячи, — произнес бесцветный голос из глубины зала.

Все головы повернулись. В тени портьеры стоял неприметный господин в строгом сюртуке. Чей-то поверенный. Человек-функция, за чьей спиной всегда маячит огромная тень хозяина.

Мамонов нахмурился.

— Четыре с половиной! — вызов.

— Пять, — равнодушный ответ.

Зал выдохнул. Пять тысяч. Цена хорошего имения с душами. Мамонов побагровел. Он был богат, сказочно богат, но даже для него это был перебор за минутный каприз. Граф открыл рот для новой ставки, но разум — или уважение к противнику, которого он, кажется, узнал — взял верх.

— Пас, — резко бросил он, опуская костяной нож. — Ваша взяла. Пять тысяч! Продано! Кто же этот счастливый обладатель, способный перебить ставку Мамонова?

Поверенный вышел на свет, отвесив поклон мне, затем Мамонову.

— Мой доверитель просил сохранить инкогнито до окончания торгов, дабы не смущать общество. Лот приобретен для её сиятельства, княгини Татьяны Васильевны Юсуповой.

Татьяна Юсупова. Урожденная Энгельгардт, племянница Потемкина. Женщина-легенда, чье состояние превосходило казну некоторых европейских государств. Именно она ушла из салона в момент, когда начался аукцион. Я даже не обратил на нее внимания. Да и кто ж знал?

Думаю, дело было не в деньгах. По залу прошел шепот понимания. Юсупова была известна не как богачка, скупающая все блестящее, а как фанатичный коллекционер минералов. Её собрание камней соперничало с императорским, она разбиралась в геммологии лучше многих профессионалов.

Покупка «Лиры» Юсуповой была высшим знаком качества. Она оценила не только механику, но и сам камень — тот самый дикий, необработанный кварц, который я выбрал.

Юсупова! Подарок судьбы! Семья Юсуповых. Та, чей глава нагло отобрал фибулу. Я ломал голову, как подобраться к вельможе. И вот — золотой ключ в руках.

«Лира» станет моим троянским конем в их доме.

Поверенный подошел с векселем.

— Княгиня будет счастлива пополнить коллекцию столь уникальным экземпляром. Она просила передать восхищение выбором камня.

— Передайте её сиятельству, для меня честь знать, что творение попадет в руки истинного знатока. И ещё… «душа» требует тонкой настройки. Я почту за долг нанести визит лично, чтобы проинструктировать её сиятельство и убедиться, что «Лира» перенесла транспортировку.

— Непременно передам. Княгиня будет ждать.

Капкан захлопнулся. Я получил официальный повод войти в дом Юсуповых. Еще и приглашенным экспертом, автором шедевра. Старик Оболенский может спать спокойно — я сдержу слово.

Деньги ушли в фонд. Но моим главным призом были не ассигнации, а дверь в особняк на Мойке, которая теперь была приоткрыта.

Огни особняка Волконской остались позади, растворяясь в сыром петербургском тумане. Карета гремела по набережной, подпрыгивая на ухабах. Внутри царило уютное молчание.

Откинувшись на спинку, я чувствовал, как наваливается тяжесть. Топливо выгорело. Рядом, занимая половину пространства, дремал граф Толстой. Ворот мундира расстегнут, глаза закрыты, но мысли явно еще крутились вокруг аукциона.

— Ну и дела… — пробасил он наконец. — Пять тысяч… Мир сошел с ума, Григорий. Люди платят цену деревни с лесом за твое творение.

В ворчании сквозило философское изумление солдата перед причудами света.

— Они платят не за кварц, Федор Иванович, а за эмоцию. За право сказать: «Я видел, как камень дышит». Товар штучный, эксклюзивный.

Толстой хмыкнул, приоткрыв один глаз.

— Чертяка ты, Саламандра. Деньги из воздуха делаешь. И ведь как повернулось — благотворительность! Теперь тебя в каждом салоне как героя встречать будут.

Я перевел взгляд на сиденье напротив. В углу сидел Прошка. Мальчишка боролся со сном, но глаза сияли в полумраке, как два уголька. Он был пьян пережитым. Он видел, как господа замирали перед его работой — ведь это он пилил рычаги, он вбивал серебро. Он был частью триумфа.

— Прохор.

Мальчик встрепенулся, выпрямляя спину.

— Не сплю, Григорий Пантелеич!

— Вижу. Слушай внимательно. Сегодня мы победили. Без твоих рук «Лира» осталась бы чертежом в моей голове. Ты сработал на совесть.

Прошка залился краской. Похвала от меня для него много значила.

— За работу полагается плата. Денег не дам — рано, испортишься. Но награда будет. Говори, чего хочешь? Новые сапоги? Сладости? Инструмент? Не стесняйся. Ты заработал право на желание.

Толстой с интересом наблюдал за сценой, ожидая запроса денег или дорогой игрушки.

Прошка заерзал. Взгляд, полный отчаянной надежды, метнулся на графа, потом снова на меня. Глубокий вдох, как перед прыжком в прорубь.

— Григорий Пантелеич… а можно мне… — сглотнул. — Можно мне завтра на козлах с дядькой Иваном проехать? И чтоб он мне… вожжи дал подержать? Хоть немножечко! Хоть до Невского!

Я замер. Толстой издал странный звук, похожий на сдавленное хрюканье, а потом карета затряслась от его хохота.

— Вожжи! — ревел граф, утирая слезы. — Пять тысяч на кону, а ему — вожжи! Ох, уморил, шельмец! Вот она, русская душа — не злата хочет, а вести экипаж!

Глядя на смущенного, счастливого Прошку, я не мог сдержать улыбку. В этом наивном желании было столько простой радости, что вся светская мишура и интриги показались вдруг мелкими.

— Будут тебе козлы. И вожжи. Скажу Ивану, чтоб доверил. И пряников тульских мешок сверху, для комплекта.

Глаза мальчишки вспыхнули счастьем.

Карета свернула в ворота «Саламандры». Толстой, все еще посмеиваясь, выгляул наружу, провожая нас.

— Ну, бывай, мастер. — Крепкое рукопожатие. — И помощника береги. Славный малый растет. Правильный.

Граф растворился в ночи, его миссия окончена. Поднимаясь на крыльцо, я положил руку на плечо ученику.

— Насчет вожжей договорились. Но ты все-таки подумай, Прохор. Вдруг что-то интереснее захочется.

Мальчишка кивнул, но мыслями он был уже на высоком облучке, управляя огромными конями. Я хмыкнул. Пусть побудет ребенком. Успеет еще хлебнуть взрослой жизни.

Дом освещался теплым светом. Спать никто не собирался. В кабинете обнаружилась Варвара Павловна в компании сухого, похожего на вяленую воблу господина с чернильными пальцами. Стряпчий. Верная своей хватке, Варвара ковала железо, пока горячо.

— Доброй ночи, Григорий Пантелеич. — В голосе сталь. — Простите за поздний час, но Игнатий Львович подготовил чистовики. Тянуть с оформлением товарищества нельзя. После всех этих событий… сами понимаете. Нужен щит.

Я подавил зевок. Она права. После визита ищеек Аракчеева нужна юридическая броня. Официальное товарищество с четким разделением долей — лучший способ защитить активы от произвола.

— Давайте подписывать.

Процедура была скучной. Подписи, печати, превращение негласной договоренности в закон. Варвара становилась официальным партнером. Не наемная управляющая, а совладелица. Я видел, как дрожит ручка в её руке. Для неё это был квантовый скачок в статусе.

Когда стряпчий, упрятав бумаги, исчез, Варвара преобразилась.

— Вот, — протянула она запечатанный конверт из плотной бумаги. Тонкий аромат ирисов.

Письмо от Элен.

Вскрыв печать, я извлек карточку с золотым тиснением. Официальное приглашение. На имя мастера Григория Саламандры. Церемония христосования в Зимнем дворце. Пасхальное утро. Это завтра.

Элен сдержала слово. Интрига с Нарышкиным удалась. Доступ получен. Я буду в зале, когда Митрополит вручит мой складень Императору. Пиар-кампания выходила на финишную прямую.

— Спасибо, Варвара. — Приглашение отправилось в ящик стола. — Это… критически важно.

Я уже собирался пожелать спокойной ночи — усталость накатывала волнами, — но она не уходила. Варвара стояла у двери, и в глазах плясали лукавые искорки. Она обычно сдержана, но сейчас же выглядела как девчонка, прячущая за спиной подарок.

— Есть ещё кое-что, Григорий Пантелеич. — Уголки губ дрогнули. — Вести. Хорошие. Я бы сказала, замечательные.

— Прибыль выросла? — вялая попытка угадать. — Нашли уголь дешевле?

— Нет. Не про деньги. И не про уголь.

— Не томите, Варвара Павловна. Мой мозг сегодня больше не способен думать.

— Не скажу, — отрезала она неожиданно. — Увидите сами. Но придется встать на рассвете. Мы поедем… в одно место.

— Куда?

— Сюрприз. Отказы не принимаются. Поверьте, вы не пожалеете. Это касается… нет, не буду говорить.

Развернувшись, она выпорхнула из кабинета, оставив меня в полном недоумении.

Оставшись один, я потушил свечи. Безумный день. Триумф над Вяземским, продажа «Лиры» Юсуповой, открывающая путь к фибуле, радость Прошки, письмо от Элен… И теперь эта загадка Варвары. Что могла придумать женщина, хладнокровно отбивавшая атаку тайной полиции пером и чернилами?

Интуиция подсказывала, что Варвара приготовила нечто грандиозное. С этой мыслью я наконец позволил сну накрыть себя с головой.