Глава 5

Тяжелая дубовая створка отсекла меня от внешнего мира. Из коридора еще долетали отголоски беседы. Варвара что-то быстро объясняла, Воронцов отвечал ей низким, рокочущим басом, в котором явно сквозила улыбка.

Я откинулся в кресле. Пружины жалобно скрипнули. Дышалось на удивление легко. Кажется, лис Григорий Пантелеич только что провернул изящную комбинацию. Спасти двух близких людей от финансового краха и социального остракизма — задача сама по себе нетривиальная. Однако мне удалось большее: заложить фундамент такой конструкции, которая простоит десятилетия.

Машинально рука потянулась вправо, к углу стола, где обычно покоилась моя трость. Привычка, въевшаяся в подкорку. Пальцы сомкнулись на прохладном набалдашнике, большой палец привычно скользнул по рельефной чешуе саламандры.

И замер. Опять. Раньше голова была забита заказом императрицы, но сейчас мозг чуть разгружен. В голове сработал тревожный триггер. Сенсорная память вопила о несоответствии.

Придвинув трость, я поднес навершие к самому пламени свечи. Саламандра на месте — та же хищная грация, тот же изгиб хвоста, обвивающего рукоять. Визуально — безупречно. Однако тактильные ощущения обмануть сложнее. Под пальцами ощущалась теплая бархатистая текстура эбенового дерева и предательская, зеркальная гладкость полированного металла. Медь. Искусно патинированная, затемненная, подогнанная идеально, но — медь.

Да и баланс… Моя рука мгновенно уловила разницу в плотности материала. Центр тяжести сместился вниз, буквально на полвершка. Грамм пятьдесят лишнего веса, не больше, но для меня значимо.

Сдвинув брови, я попытался восстановить хронологию событий. Последние недели слились в один бесконечный, лихорадочный марафон: заказы Двора, интриги конкурентов, бессонные ночи над чертежами. Работая, я превратился в функцию, игнорируя сбои в собственной «периферии». И все же, на ярмарке у Гостиного двора, опираясь на трость, я удивился ее непривычной легкости. Списал тогда на усталость и головокружение. А зря.

Значит, это не моя трость. Дубликат. Реквизит.

Вопрос «Кто?» отпал сразу — конкуренты вроде Дюваля действуют грубее и масштабнее. Им проще сжечь мастерскую, чем подменять аксессуары. Здесь же чувствовался почерк иной — старательный и бессмысленный.

— Прошка! — гаркнул я.

Мальчишка материализовался в кабинете мгновенно, будто караулил за дверью. Взъерошенный, в перепачканном сажей фартуке, он переминался с ноги на ногу.

Я молча водрузил медную подделку на зеленое сукно стола. Стук металла о дерево получился громким. Прошка втянул голову в плечи, уставившись на носки и начал остервенело сжимать пальцы в замке. Диагноз ясен: пациент виновен и знает об этом.

— Где трость, Прохор? — спросил я строго.

— Какая… какая трость, Григорий Пантелеич? — пролепетал он, старательно избегая встречи с моими глазами. — Вот же она, туточки…

— Ответ не верный, ученик.

Он вздрогнул. Помолчал, но под прессом моего взгляда сломался.

— Не губите, барин! — выдохнул он, и его голос дал петуха. — Не со зла они! Христом-Богом клянусь, хотели как лучше! Подарок вам готовили!

— Кто «они»? Имена.

Прошка метнул испуганный взгляд в сторону коридора, ведущего в мастерские, откуда тянуло запахом угольной пыли.

— Ну… мастера наши. Илья, Степан…

Под моим настойчивым взглядом из него полился поток признаний, перемежающийся просьбами не выдавать и «не сечь». История вырисовывалась поистине анекдотичная. Мои бородатые медведи, лучшие ювелиры Петербурга, решили, что их барину негоже ходить с «простой палкой». Они задумали грандиозный тюнинг — внедрить в мою трость какой-то секретный механизм, то ли стилет с пружиной, то ли подзорную трубу, а может, и вовсе музыкальную шкатулку.

Для реализации этого технического прорыва они тайком изъяли оригинал. А чтобы я не заметил пропажи — Вы ж, Григорий Пантелеич, заняты были, света белого не видели! — Степан за одну ночь выточил и собрал грубый муляж.

— Но вы же… взяли ее и сразу бровью повели, — зашептал Прошка, округляя глаза. — Они перепугались до икоты. Думали — всё, пропали. Спрятали ту, ореховую. И тогда Илья, ночь не спамши, выковал вот эту, медную. Она, говорит, по весу сподручнее будет.

Он смотрел на меня с ужасом висельника, ожидая, что сейчас я поднимусь и устрою разнос, от которого задрожат стены особняка.

— И всё это время, — подытожил он, шмыгнув носом, — они там над вашей настоящей тростью колдуют. Хотят успеть к именинам.

Я слушал этот сбивчивый рассказ, и гнев испарился без следа. Перед глазами встала картина: два здоровых мужика, косая сажень в плечах, мастера, способные подковать блоху, крадутся по мастерской, как нашкодившие гимназисты, прячут мою трость и в суматохе лепят подделки, лишь бы сделать мне приятное. Абсурд. Дилетантство. Нарушение субординации.

Но в этом неуклюжем заговоре было столько тепла и искренней преданности, что губы сами собой растянулись в ухмылке.

Я вспомнил старую часовую мастерскую и себя, самонадеянного стажера, решившего «улучшить» турбийон в антикварном брегете моего наставника, пока тот был в отпуске. Я тогда чуть не превратил шедевр механики в груду лома. Учитель, вернувшись, не стал кричать. Он долго смотрел на результаты моего «творчества», потом покачал головой и тихо произнес:

— Энтузиазм — топливо хорошее, Анатолий, но без мозгов оно только взрывается. В следующий раз спроси, прежде чем лезть с отверткой в чужое сердце.

Я хмыкнул, покручивая в руках медную «саламандру». Работа, надо признать, чистая.

— Понятно. Значит, сюрприз.

— Не выдавайте, Григорий Пантелеич! — взмолился Прошка, готовый упасть в ноги. — Степан меня ушибет, если узнает, что я раскололся!

— Не выдам, — я тяжело поднялся, подошел и положил руку на его костлявое плечо. Ткань кафтана под ладонью была грубой, домотканой. — Это будет наш с тобой секрет, тайна. Я сделаю вид, что ничего не заметил, буду ходить с этой железякой и делать умное лицо. Ступай. А если кто обидит — скажи мне, я им быстро огранку отшлифую.

Мальчишка, сияя как начищенный пятак от дарованного прощения, уже ухватился за ручку, но вдруг окаменел. Послышался звонкий, театральный шлепок ладони по лбу.

— Память дырявая! — ахнул он и, развернувшись на каблуках, метнулся обратно. Из недр своей одежды он извлек плотный помятый пакет. — Чуть не унес, Григорий Пантелеич! Тот господин, что давеча были, велели передать. Наказывал, коли ответ будет, слать на Гороховую, в дом мадам Жадимировской.

Плотная шершавая и дорогая верже. На красном сургуче ни дворянской короны, ни герба — затейливый, трудночитаемый вензель. Внутри шевельнулась паранойя: Дюваль? Неужели француз, не смирившись с поражением, решил повысить ставки так скоро?

Подцепив край печати ногтем, я вскрыл конверт, внутренне сгруппировавшись, словно перед ударом. Ожидал увидеть ультиматум, вызов или ядовитую вежливость конкурента. Ведь история с резцами почему-то не имела продолжения, а это настораживает.

Однако опасения рассыпались прахом. Вместо канцелярской клинописи по листу бежали легкие, воздушные строки. Каждая буква и завиток дышали артистизмом.

Жуковский.

Напряжение начало медленно отпускать, уступая место любопытству. Василий Андреевич рассыпался в благодарностях за «незабываемую беседу», ставшую для его мятущейся души «истинным пиршеством». Мой взгляд зацепился за фразу о «ювелирном взгляде на поэзию камня» — красиво завернул, чертяка.

Суть послания, впрочем, сводилась к вполне земному предложению. Наша общая знакомая, юная княжна Волконская — та самая фрейлина, чьей шпилькой я столь удачно реанимировал механику на балу — устраивала камерный литературно-музыкальный салон. И хозяйка была бы «безмерно счастлива и почитала за высочайшую честь» видеть у себя «героя Гатчинского вечера».

Поэт деликатно и вполне прозрачно намекал на то, что мое появление станет гвоздем программы. Свет, оказывается, до сих пор пережевывает подробности моего «механического чуда», и многие жаждут лицезреть «русского Архимеда» без лишнего официоза. А в постскриптуме, словно невзначай, Жуковский добавил, что и сам намерен быть там.

Лист мягко скользнул на столешницу. Где-то в районе солнечного сплетения, где еще недавно ворочался ледяной ком тревоги, теперь разливалось тепло. Я криво усмехнулся. Светская жизнь… Балы, салоны, шуршание шелков и скрип перьев. Эта пестрая, шумная карусель тщеславия затягивала.

Как же этому веку не хватает качественных развлечений. Информационный голод здесь ощущался острее, чем голод физический. В моем времени, чтобы стать сенсацией, требовалось расшифровать геном или запустить родстер на орбиту Марса. Здесь же планка «чуда» находилась на умилительно низком уровне. Достаточно на глазах у скучающего двора починить механизм дамской заколкой — и вот ты уже человек-загадка, местный Калиостро. Они были как дети, жадные до любой новой сказки или фокуса. А я оказался эдаким иллюзионистом империи.

Впрочем, мысль о вечере у Волконской грела меня. От роли «русского Архимеда» и «человека-саламандры» у меня уже сводило скулы. Вся эта мишура, которую я сам же кропотливо выстраивал, кирпичик за кирпичиком, начинала давить своей громоздкостью.

Мне хотелось пойти туда по другой причине. Ради собеседника.

Встреча на ярмарке и короткий диалог стали для меня глотком. Среди удушливой атмосферы интриг и постоянной борьбы за место под солнцем Жуковский оказался единственным живым человеком. С императрицей я говорил как верноподданный, взвешивая каждое слово. Со Сперанским — как полезный механизм, смазанный лестью. С Толстым — как с соратником.

Но только с этим печальным, витающим в эмпиреях поэтом я говорил как с самим собой. Он был единственным, кого интересовало не «сколько это стоит» и не «как это использовать», а «зачем это создано».

Я выудил из ящика лист бумаги и свою любимую ручку. Ответ вышел лаконичным. Благодарю, польщен, непременно буду.

Запечатав конверт, я окликнул ученика.

— Прошка! Дуй на Гороховую. Адрес помнишь?

Мальчишка подхватил письмо, и лицо его расплылось в довольной, заговорщицкой ухмылке. Он прекрасно понимал, что сейчас он доверенное лицо, связной в важной господской переписке.

Дверь хлопнула, оставив меня в тишине кабинета. Взгляд упал на медную трость, затем на приглашение. Впереди маячил вечер, выход в свет. А княгиня-то была очень хороша. Я хмыкнул, старый пес встал в стойку. Но ведь тело молодое, энергичное.

Оставшись в тишине кабинета, я вдруг ощутил, что стены начинают давить. Разрешение кризиса с Варварой принесло облегчение, но это было чувство капитана, который чудом провел корабль мимо рифов и теперь дрейфует в полном штиле. Паруса обвисли, команда расслабилась, а капитана гложет иррациональный зуд. Энергия, мобилизованная для борьбы, не находила выхода.

Ноги сами понесли меня прочь из кабинета, вниз, в «машинное отделение» моего особняка. Проверить «гвардию». Узнать, как проходит их боевое крещение заказом Жозефины.

Еще на лестнице, сквозь толстые перекрытия, я уловил характерный, высокий визг шлифовального станка, вгрызающегося в камень. Звук рабочий, правильный. Дверь в большую мастерскую оказалась приоткрыта, выпуская в коридор полоску желтого света и запах перегретого масла. Оттуда, перекрывая механический вой, неслись возбужденные голоса.

Стараясь не наступать на предательскую скрипучую половицу, я приблизился к проему.

Увиденное заставило губы растянуться в довольной ухмылке.

Трио моих «мушкетеров» — Илья, Степан и даже сам Кулибин — нависли над главным верстаком. Работа стояла, но процесс шел. Прямо на столешнице, игнорируя летящую стружку, Кулибин огрызком мела вычерчивал какую-то дикую кинематическую схему — рычаги, противовесы, векторы сил. Тыча в рисунок черным от графита пальцем, он басил, перекрывая шум привода:

— … угол атаки притира менять надо! Острее бери! Иначе завалишь рельеф к чертям собачьим!

— Да куда тебе острее, Иван Петрович⁈ — кипятился Степан. — Металл потечет, жало хруснет! Тут не угол, тут подачу сбавлять надо, на малых оборотах идти!

— Оба мимо, — вмешался Илья. — Не в угле дело и не в скорости. Воска в пасту добавить надо, жирнее сделать. Тогда резец как по маслу пойдет, без сколов.

Они перебивали и перекрикивали друг друга, в этом гвалте не было ни грамма злобы. Эдакий мозговой штурм образца 1809 года.

Взгляд скользнул мимо спорщиков на край верстака. Там, на зеленом сукне, покоилась бездна. Обсидиановый диск казался дырой в пространстве. Он впитал в себя свет, возвращая искаженные, перевернутые отражения спорящих мастеров. Идеальное зеркало. Ни единой матовой проплешины, ни микроскопической царапины, ни «апельсиновой корки».

Они сделали это. Без няньки. Без моих подсказок и пинков. Сами.

Прикрыв дверь так же бесшумно, как открыл, я прислонился спиной к прохладной стене коридора. Мой метод — бросить щенков в воду — сработал. Я заставил их включить голову, превратил исполнителей в творцов. Теперь это команда.

Французский заказ с плеч долой. Но эйфория длилась недолго. Вакуум в голове никуда не делся. Впереди маячили две глыбы: заказ от Екатерины Павловны и, что еще страшнее, проект для Вдовствующей императрицы. А у меня — ни чертежа, ни идеи, ни искры. После всех эмоциональных горок вдохновение отключилось, как перегоревший предохранитель.

Нужен внешний импульс. Катализатор.

Элен? Ее острый ум. То, как изящно она препарировала ситуацию с Варварой, найдя выход там, где я видел лишь тупик. Она была моим камертоном. Живым генератором случайных чисел, который помогал мне настроить собственную оптику.

Решено. Надо ехать. Заодно расскажу о победе, разложу карты на столе. В атмосфере ее странного дома, где сплетались нити всего Петербурга, моя заклинившая мысль могла наконец стронуться с места.

— Иван! Заложить экипаж! — крикнул я, выходя в прихожую.

Улица встретила тяжелым духом оттепели. Весна брала свое, ломая зимнюю блокаду. С карнизов дробно стучала капель, сугробы почернели и осели, напоминая грязные сахарные головы, а по брусчатке, журча, неслись мутные ручьи. Я вдохнул этот воздух полной грудью. Позади, неслышной тенью, вырос Иван. Его внушительная фигура легла темным пятном на мокрые камни мостовой.

Колеса экипажа заскрежетали по влажной брусчатке Английской набережной, останавливаясь у знакомого фасада. Окна, глядящие на свинцовую Неву, слепо чернели. Со стороны внутреннего двора пробивался тусклый, болезненный свет. Салон сегодня не принимал, и тишина, окутавшая всегда оживленный особняк, была необычной.

Я привычно двинулся к боковому входу, ведущему в приватные покои, минуя парадное крыльцо. Стучать не пришлось: старый слуга распахнул дверь довольно быстро. Однако вместо дежурного профессионального радушия на его лице застыла тревожная маска.

— Мэтр Григорий, — поклонился он, пряча глаза. — Мадам… несвободна. Но скоро освободится. Прошу наверх.

Минуя ступени узкой винтовой лестницы, заглушавшей шаги мягким ворсом, я вошел в знакомый будуар.

На пороге я остановился. Внутренний гироскоп качнулся, сигнализируя о сбое.

Идеальное пространство будуара, напоминающее витрину дорогого ювелирного, поразила энтропия. На спинке кресла сиротливо висела скомканная, будто в спешке сорванная кашемировая шаль. На столике стыла чашка шоколада, подернутая матовой пленкой, а на паркете валялась книга с варварски переломленным корешком. Огонь в камине умирал, поедая последние угли.

Но хуже всего был запах. Сквозь тонкий, пудровый аромат духов Элен пробивался чужеродный, агрессивный дух тяжелого мужского одеколона — мускус и табак.

Опустившись в кресло у камина, я нахмурился.

Дом молчал. Ни переборов клавесина, ни звона хрусталя, ни шелеста платьев горничных. За окном выл балтийский ветер, швыряя в стекло горсти дождя, да внизу, на конюшне, тревожно всхрапнула лошадь.

Минут десять я сидел неподвижно, анализируя обстановку, когда дверь в спальню, до этого плотно пригнанная к косяку, распахнулась с резким стуком.

На пороге стояла Элен.

Образ, который я привык видеть исчез. Передо мной стояла женщина в простом белом пеньюаре, с рассыпавшимися по плечам волосами. Без грамма грима ее лицо казалось прозрачным, словно с него стерли все краски жизни.

Она была «разобрана». Демонтирована.

Но страшнее всего были глаза. Из них исчез ироничный прищур. Там плескался ужас загнанного зверя.

Заметив меня, она дернулась всем телом. Рука судорожно взметнулась к горлу, пальцы впились в кожу, а губы скривились в беззвучном крике.

— Григорий… — рваным шепотом вырвался звук из ее груди.

Пошатнувшись, она сделала шаг и навалилась плечом на дверной косяк, не в силах держать равновесие. Ее взгляд был прикован ко мне, но фокус был сбит — она смотрела сквозь меня, словно ожидая увидеть за моей спиной призрака.

Я вскочил с кресла.

— Что случилось?