Глава 7

— Если это шутка, — прошептала Элен, — то очень неудачная.

— Это не «порча», — сказал я тихо. — Я почти уверен. Это… отравление.

Она вздрогнула, в ее глазах мелькнуло недоверие.

— Отравление? Кто? Зачем?

— Не «кто». А «что». Вода, игрушки, стены старого дома… Яд может быть везде. И если я прав, то это можно вылечить.

— Вылечить… — она прошептала это слово, как молитву. И вдруг ее лицо изменилось. — Постой. Врач. Доктор Беверлей. Он здесь.

Я удивленно вскинул брови.

— Он сейчас в малой гостиной. Я… я позову его!

Не дожидаясь моего ответа, она выбежала из комнаты. Я слышал, как шуршит ее платье, как она почти бежит по коридору. Через минуту она вернулась. За ней, едва поспевая, шел удивленный доктор Беверлей, на ходу вытирая салфеткой губы.

— Что за спешка? — добродушно ворчал он. — Надеюсь с вами все в порядке Григорий Пантелеевич…

Его взгляд упал на меня, потом на ребенка, и он осекся.

— Простите, доктор, — сказала Элен сбивчиво. — Дело не терпит отлагательств. Там… ребенок. Он болен. И Григорий Пантелеич полагает…

Она запнулась. Я решил взять дело в свои руки.

— Доктор, прошу вас, — я указал на ребенка. — Взгляните.

Беверлей подошел к креслу. Я видел, как его взгляд мгновенно стал профессиональным, оценивающим. Он взял ребенка за запястье, проверяя пульс. Осторожно приподнял веко, заглядывая в зрачок.

— Хм, — пробормотал он. — Общая слабость, апатия, тремор…

Он что-то прикинул в уме, рассматривая ребенка, потом выпрямился и посмотрел на Элен с сочувствием.

— Увы, сударыня. Вряд ли я могу помочь. Если я прав, то это картина наследственной нервной горячки. «Порча крови», как говорят в народе. Очень печально.

Элен посмотрела на меня.

— А вы уверены, доктор? — спросил я.

Беверлей посмотрел на меня с легким удивлением. Ювелир оспаривает диагноз лейб-медика? Но он прекрасно помнил обстоятельства нашей первой встречи, поэтому не удивился.

— Уверен ли я? — Он задумался, — я видел десятки таких случаев. Это приговор.

— Но разве при наследственной немочи не бывает припадков? — вежливо уточнил я. — Конвульсий? Помрачения рассудка? А здесь — только угасание.

Беверлей нахмурился. Мой вопрос был точным.

— Бывает по-разному, — неопределенно ответил он.

— А тремор? — не унимался я. — Он слишком монотонен для нервной дрожи. И еще… он говорил о странном привкусе воды. А еще он играл оловянными солдатиками, даже лил новые. Сам. Вас это не наводит ни на какие мысли?

Беверлей начал терять терпение.

— Мастер, я ценю ваш острый ум, но… Какая связь между оловянными солдатиками и болезнью, которая передается из поколения в поколение?

— А вы загляните ему в рот, доктор, — сказал я тихо. — Посмотрите на десны.

Беверлей, раздраженно вздохнул. Он посмотрел на меня с какой-то укоризной. Но все же, поддавшись моему напору, снова наклонился к мальчику.

— Ну-ка, открой ротик, голубчик.

Он достал из кармана лупу. Наступила тишина. Я видел, как он всматривается, как меняется выражение его лица. Раздражение уступило место изумлению.

— Что это… — пробормотал он. — Синеватая кайма… Никогда не видел подобного.

Он выпрямился и уставился на меня. Он ждал что я все расскажу. Ведь не зря же я все расспрашиваю.

— Это, — сказал я, нанося решающий удар, — то, что в старых медицинских трактатах именуют «свинцовой каймой». Признак долгого отравления свинцом. Яд накапливается в организме. И дает именно ту картину, что мы видим. И, судя по всему вода в доме тоже по свинцовым трубам идет.

Беверлей молчал. Он был раздавлен. Он, светило медицины, чуть не совершил фатальную ошибку, пойдя по пути привычных диагнозов. А я, ювелир, дилетант, указал ему на то, что было у него под носом. Кажется, я снова выдаю себя перед ним. Нужно все же его переманить в свю ювелирную империю. Вот только в качестве кого и как?

— Свинцом… — наконец выдохнул он. — И что?

Я вдруг понял, что в этом времени еще не знают о вреде свинца для организма. Мне пришлось провести небольшую лекцию о вреде этого металла. Причем начал с того, что еще в Древнем Риме писатели и инженеры отмечали, что свинцовые трубы для воды и свинцовая посуда вредны для здоровья. Они связывали это с болезнями и «бледностью» рабочих на свинцовых рудниках. Беверлей даже начал записывать в свою книжку-блокнот некоторые тезисы о том, что практические наблюдения о токсичности свинца были известны более 2000 лет назад, но широко игнорировались из-за удобства и дешевизны этого металла.

К счастью, я уже доказал ранее, что некоторые познания в медицине у меня шире. А доказательством тому был я сам. Даже непроизвольно захотелось почесать шрам от стилета.

— Это означает, — я посмотрел на Элен, — что это не наследственное. И это излечимо.

Она смотрела на меня, потом на Беверлея, который все еще стоял, как громом пораженный, и ее губы дрожали.

— Как? — прошептала она. — Как его лечить? Какими микстурами?

— Никакими, — твердо ответил я. — Лекарств от этого яда еще не придумали. Здесь нужно другое. Мы поможем организму исцелить себя самому.

Я повернулся к Беверлею, который начал выходить из прострации и теперь смотрел на меня с напряженным вниманием ученого.

— Доктор, я прав? Первое правило при отравлениях — немедленно устранить источник яда.

— Безусловно! — подхватил он, его мозг врача мгновенно включился в работу. — Изолировать пациента от причины хвори.

— Вот именно, — изложил я свой план. — Первое и главное — немедленно увезти мальчика из города. Подальше от старых домов, от свинцовых белил на стенах, от всего этого городского смрада. Ему нужен свежий, чистый воздух. Родниковая вода. Тишина и покой.

— Есть у меня возможность, — тут же откликнулась Элен. — В Царское Село. Там лучший воздух во всей губернии.

— Нет, — мягко возразил Беверлей, и я был ему благодарен за эту профессиональную трезвость. — Царское Село не годится. Если мы хотим сохранить все в тайне и обеспечить мальчику полный покой, нужно место более уединенное. — Он посмотрел на меня. — У меня есть сестрица, которая живет за городом в поместье, вдали от всех, от лишних глаз.

Идеальный вариант. Полная изоляция.

— Отлично, — согласился я.

— Второе, — кивнул Беверлей. — Питание?

— Яд накапливается в костях, вытесняя кальций. — Проинструктрировал я, замечая как доктор начал записывать все. — Значит, нам нужно дать организму кальций в избытке, чтобы запустить обратный процесс.

Элен внимательно смотрела на меня и Беверлея. Видимо, то, с какой уверенностью мы распоряжались жизнью мальчика, ее немного шокировало. Еще бы.

— Молоко, творог, сыр, — продолжил я. — Каждый день.

— Так, — продолжал Беверлей, входя в раж. — Что еще?

— Нам нужно вещество, которое впитывает яды в кишечнике, не давая им всасываться в кровь. Яблоки. Печеные яблоки. Каждый день. Для укрепления нервной системы, которую так разрушает этот проклятый металл.

— Что-то еще?

— Еще отвар шиповника.

Беверлей записал.

— И последнее, — добавил я. — Движение. Лечебная гимнастика. Массаж. Нужно заставить кровь бежать быстрее, чтобы она вымывала яд из тканей.

Я посмотрел на Беверлея.

— А вы, доктор, будете его наблюдать. Фиксировать все изменения: уменьшение тремора, возвращение аппетита, просветление в глазах. Это же уникальный случай для науки! Вы сможете написать об этом целый трактат! Вы станете первым в мире, кто описал и, возможно, излечил эту хворь!

Беверлея окончательно заразился азартом исследователя. Предложение стать первооткрывателем и вписать свое имя в историю медицины, — для него это было подарком судьбы. Хотя уверен он и по моему случаю еще не все написал.

— Я согласен! — без колебаний ответил он. — Безусловно, согласен! Мы начнем немедленно! Это будет величайший эксперимент!

Элен слушала быстрый, деловой обмен репликами двух людей, которые только что, на ее глазах, из ничего создали план спасения. Ужас, терзавший ее, отступал под напором науки, логики.

Она согласилась на все. И проблему с отцом ей надо будет решить. Уверен она уже готовит речь для него. Или же наоборот, вылечив ребенка, она отомстит папаше. Не понять мне женскую логику. Главное, она согласилась на нашу с Беверлеем идею. Остальное — будем решать по мере поступления.

Беверлей уехал почти сразу. Он действовал с энергией полководца, начинающего кампанию. Он лично, с почти отцовской заботой, укутал сонного Николя в тяжелую медвежью доху, бормоча что-то о необходимости немедленно составить диету и подготовить подробнейшие инструкции для прислуги в поместье. Он увозил свой научный трофей и надежду на бессмертие в анналах медицины.

Элен проводила их до самых дверей. Я остался один, прислушиваясь к удаляющимся шагам, к хлопку входной двери, к скрипу колес кареты. Когда она вернулась, это была уже другая женщина.

Она вошла беззвучно. Ужас, искажавший ее черты, ушел. Но на его месте была какая-то пустота что ли. Она подошла к креслу, где только что сидел мальчик, и остановилась. Ее рука нерешительно поднялась и осторожно коснулась вмятины, оставленной на бархате его маленьким телом. Она погладила ткань, словно гладила его светлые, растрепанные волосы.

— Я должна его ненавидеть, Григорий, — сказала она тихо, не оборачиваясь. Голос ее был лишенным всяких эмоций, и от этого звучал страшновато. — Он — живое напоминание о предательстве моего отца. Об унижении. Он — символ всего того, что я пыталась выжечь из своей памяти каленым железом. Он — бастард, плод греха, который принесли и бросили на мой порог, как ненужного щенка.

Она замолчала, ее пальцы сжались на подлокотнике.

— Я должна чувствовать к нему отвращение. Брезгливость. Но я смотрела на этого маленького, испуганного зверька с глазами старого, замученного человека, и… мне его жаль. — Она произнесла это слово с каким-то горьким, злым удивлением. — Жаль до боли в груди. До тошноты. Что со мной не так? Почему я не чувствую того, что должна?

— С тобой все так, Элен, — ответил я так же тихо. — Это называется человечностью. Она иногда просыпается в самые неподходящие моменты.

Она медленно повернулась ко мне. Напряжение, державшее ее тело в стальных тисках последние несколько часов, отступило. Элен выглядела смертельно уставшей. Она прошла к дивану и опустилась на него, уронив голову на подушки.

На несколько минут в комнате воцарилась тишина. Я сел в кресло напротив, не говоря ни слова. Я не лез с утешениями, просто был рядом, давая ей возможность прийти в себя, давая тишине залечить первые, самые страшные раны. Она победила свой главный страх. Но любая победа в такой войне оставляет после себя выжженную землю в душе.

В какой-то момент она подняла на меня глаза. В них было легкое недоумение.

— Постой, Григорий… — произнесла она. — Ты сказал тогда… там, в той комнате, когда я была не в себе. Что-то про императрицу. Про титул. Я не совсем поняла. Что ты имел в виду? При чем здесь это?

Вот уж никогда не пойму женщин. Вот как она пришла к этому вопросу, когда в душе был такой раздрай?

Я подошел к столу и разложил на нем большой лист. Я помню где она хранит письменные принадлежности. Взял в руки авторучку.

— Сядь поближе, Элен. Я покажу.

Она с любопытством подошла и встала у меня за спиной.

— Ты боялась «порчи» и угасания рода, — начал я, не глядя на нее. — А теперь подумай, кто у нас в Империи является абсолютным символом обратного? Символом здорового, сильного, вечно процветающего рода?

— Императрица, — почти беззвучно ответила она.

— Именно. И я подарю ей гимн ее роду.

Перо заскользило по бумаге, и на глазах у Элен начал рождаться эскиз.

— Это будет настольная композиция. Либо часы, либо иной нужный в быту атрибут. «Древо Жизни», — я вывел название. — В основании — массивный кусок уральской яшмы. Он будет символизировать русскую землю. Из этого камня будет «расти» дерево. Ствол и ветви — из чеканного золота и платины.

Элен подалась вперед, ее взгляд был прикован к моим рукам.

— А листья… — я начал рисовать их, объясняя на ходу. — Каждый лист будет сделан из тончайшей пластины и покрыт слоем зеленой эмали.

— Зачем так сложно? — спросила она.

— Чтобы они жили, — ответил я. — Если рядом с композицией зажечь свечи, тепло от них заставит пластины изгибаться. Листья на дереве начнут медленно, едва заметно «трепетать», колыхаться, как от теплого ветра.

Она ахнула.

— Но и это еще не все. На ветвях будут плоды.

Я нарисовал несколько бутонов.

— Это будут механические бутоны. Или не бутоны, нужно обдумать эту концепцию. Суть не в этом. Лепестки — из рубинов, сапфиров, изумрудов. И внутри каждого, — я сделал паузу, — будет спрятана миниатюрная, написанная на эмали, копия портрета одного из детей или внуков Марии Федоровны.

Я посмотрел на Элен. Она была потрясена.

— Сложный часовой механизм, спрятанный в основании, также будет реагировать на тепло. И время от времени некоторые из бутонов будут медленно раскрываться, являя миру портрет. А затем снова закрываться. Дерево будет жить, дышать и цвести.

Я отложил ручку. Набросок, даже не эскиз был готов. Элен молчала, глядя на рисунок. Она видела мощнейший политический и философский жест. Она понимала, что такой проект — стопроцентная гарантия вечной милости.

Она подняла на меня глаза, и в них было такое восхищение, какого я не видел еще никогда. Она думала, что я приехал к ней за помощью.

Я вкратце обрисовал ей наш диалог с императрицей, где получил уверение в получении титула, если сделаю такой особенный заказ.

Элен молчала, глядя на эскиз. Потрясение на ее лице постепенно сменялось азартом делового человека, оценившего масштаб и гениальность проекта.

— Это… это невероятно, Григорий, — произнесла она, проводя пальцем по нарисованному древу. — Если ты сможешь это сделать, императрица будет у твоих ног. Но…

Она подняла на меня свой острый, анализирующий взгляд.

— Где ты возьмешь столько точных портретов? Дети, внуки… Это десятки миниатюр. Написать их — работа на месяцы. У тебя есть столько времени?

Я усмехнулся.

— Мне не нужны все. Это будет лишь намек, символ. Мелкие рубиновые и сапфировые бутоны будут просто закрыты. Либо я буду дарить эти плоды, чтобы она сама меняла, я еще не решил. Главное, что мне нужен только один, главный «плод». Центральный. Самый крупный. В нем будет портрет самой Марии Федоровны. Правда не такой, какая она сейчас. А такой, какой она была в молодости. В год своего приезда в Россию.

Элен замерла. Краска медленно схлынула с ее лица.

— Что ты сказал? — переспросила она шепотом.

— Портрет императрицы в молодости. Я представляю его себе: высокая прическа, нитка жемчуга, чуть наивный, но уже властный взгляд…

— Откуда? — ее голос стал жестким. — Откуда ты можешь это знать?

— Что знать?

— То, как она выглядела! Эти портреты! Откуда ТЫ это знаешь?

Я понял, что допустил ошибку. Слишком много знал. Слишком точно угадал. Нужно было срочно выкручиваться.

— Элен, — сказал я как можно беззаботнее. — Я же ювелир. Художественная интуиция.

Она смотрела на меня как на диковинное и непонятное существо. Я вздохнул.

— Это был тяжелый день, — сказал я уставшим голосом.

Я говорил нарочито будничным тоном, мягко переводя тему с моих загадочных знаний на наши общие, только что пережитые потрясения.

— Но знаешь, — я посмотрел на нее, — я, кажется, никогда не чувствовал себя таким… правильным. Уставшим до предела, да, но — на своем месте. Мы спасем мальчишку. И у меня есть новый проект, от которого захватывает дух.

Она слушала меня, напряжение на ее лице медленно спадало. Мои простые слова разрушили стену отчуждения, которую только что воздвигли ее подозрения. Она снова видела передо мной мужчину, который провел вместе с ней страшный, изматывающий день.

Весь этот вихрь, пронесшийся за последние несколько часов — панический ужас от визита отца, страх перед «порчей крови», отчаяние, а затем — внезапное, почти чудесное спасение, предложенное мной… все это сменилось одним, всепоглощающим чувством.

Она видела своего спасителя, человека, который не испугался ее прошлого и который не отшатнулся от ее «проклятия». Который вошел в самую темную комнату ее души, где царил ужас, и просто включил там свет. Который взял ее боль и превратил ее в произведение искусства.

Она взяла мою руку и прижалась к ней щекой.

А потом, так же молча, она обвила мою шею руками и притянула к себе.

Это был не тот страстный, требовательный поцелуй, который я знал. В нем не было ни огня, ни игры — тут нечто совсем иное. Ее губы были мягкими, невесомыми, и в их прикосновении была бесконечная нежность, благодарность и безграничное, абсолютное доверие. Это был поцелуй человека, который нашел свою тихую гавань после долгого, страшного шторма.

Она отстранилась, не размыкая рук, и заглянула мне в глаза.

— Спасибо, — прошептала она.