Глава 2

Привалившись к бревенчатой стене кабака, Лодыгин зажимал раненое плечо. Выглядел юноша скверно.

Я, наверное, выглядел не лучше. Бедро ныло. Лезвие располосовало мышцу, благо крупную жилу миновало. Кровь сочилась густо, толчками не била.

Собственная рана сейчас волновала меньше всего. А вот Ваня…

Опираясь на трость, я попытался встать, но трость предательски скользнула по льду. Пробитая нога подломилась, возвращая меня обратно в сугроб.

Лодыгин выдавил хриплую усмешку:

— Не везет, вам, Саламандра.

— Вы тоже на везунчика не слишком похожи.

Юноша попытался огрызнуться. Резкое движение отдалось болью, заставив его зашипеть сквозь зубы. Правая рука повисла плетью, что бесило молодого дворянчика.

— Наше дело отложено, барон, — простонал он. — До тех пор, пока оба не сможем стоять у барьера.

— Договорились.

— Я не передумал.

Тут уже я сдержался от ёрничания.

— Мне нужен экипаж, — бросил я. — И адрес Юсуповых.

— В таком виде? — Лодыгин вскинул голову.

Я проигнорировал вопрос.

— Знаете, где они живут?

Мальчишка хмыкнул, но сказал, что знает.

Тем временем на крыльце кабака приоткрылась дверь. Местные зеваки давно наблюдали за нами из щели. Убедившись в отсутствии боя, народ снова потянулся к зрелищу.

— Хозяин! — рявкнул я.

Створка начала торопливо закрываться. Лодыгин внезапно выпрямился и гаркнул на всю улицу:

— Стоять!

На крыльцо выкатился тучный, пугливый трактирщик.

— Ваше благородие, у меня заведение порядочное! Душегубством не промышляем!

— Экипаж к крыльцу, — отчеканил Лодыгин. — Крытый. Двух расторопных молодцов. Полотна для перевязки. Водки. Быстрее.

Трактирщик замялся, переводя вороватый взгляд с моего бедра на окровавленный рукав юноши:

— Ночь на дворе… Лошади распряжены. Опять же квартальный непременно спросит…

Игнорируя боль, я выудил из-за пазухи пачку ассигнаций. Что-то их все меньше и меньше сегодня становится. Онемевшие пальцы слушались скверно, край верхней бумажки украшал багровый отпечаток.

— Квартальному доложите о спасении двух дворян от верной гибели, — произнес я.

Мужик оценил толщину пачки и тяжелую трость в моей руке.

— Митрюшка! — истошно завопил он внутрь. — Экипаж запрягайте! Федьку зови! Полотно неси!

По лестнице сбежали двое работников. Один — кряжистый мужик, явно привыкший вышибать зубы. Второй — щуплый парнишка, прижимающий к груди свернутую ткань и штоф.

— Ладони покажи, — велел я кряжистому.

Тот вылупился на меня.

— Полезешь грязными пальцами в рану — задушу этим же бинтом. Обмой пойлом.

Работник удивленно и испуганно окатил руки сивухой, сморщился и принялся рвать ткань. Распахнув шубу, я добрался до бедра. Материя прилипла к краям разреза, пришлось отдирать с силой. На пару долгих секунд окружающий мир перестал для меня существовать.

Рана выглядела мерзко. Косой удар, обилие крови. Плеснув водкой на пальцы, я вылил остатки прямо в разрез. Вспышка боли выбила из легких воздух. Переждав приступ, стянул ткань и завязал тугой узел. Кровотечение пошло на спад.

Возня с лодыгинским плечом заняла больше времени. Парень рефлекторно дергался. Широкий разрез, темная кровь. Кость чудом уцелела, сухожилия тоже работали. Ох и повезло мальчишке.

— Тяни туже, — скомандовал я работнику.

Юноша сжал челюсти, принимая тугую повязку. Молодец, достойная выдержка.

— Стрелять смогу? — выдавил он.

Не, точно больной.

Крытую повозку подали быстро. Скрипучая колымага показалась верхом комфорта. Двери закрываются, крыша не течет, грех жаловаться.

На подножку меня затаскивали вдвоем. Прыгать на одной ноге по обледенелым ступеням — верный способ свернуть шею. Лодыгин взялся штурмовать экипаж самостоятельно. На ступеньке его повело, здоровая рука вцепилась в мой рукав.

Он уселся на противоположное сиденье, баюкая плечо. Взгляд продолжал сверлить меня. Он продиктовал кучеру адрес. Я запоминал. Топография местной Москвы представляла для меня запутанный лабиринт.

Возница истово перекрестился и щелкнул вожжами.

За окнами проносилась ночная жизнь: скрип полозьев по насту, да пьяная брань в подворотне. Каждую кочку экипаж встречал жестким толчком, отдававшимся в бедре тупой болью.

Лодыгин отвернулся к заиндевевшему стеклу. Откинувшись на спинку, я прикрыл глаза.

— Почти прибыли, — донеслось до меня. — Сразу за перекрестком.

Отыскать юсуповский особняк удалось не сразу. Юноша болезненно морщился, пытаясь указывать дорогу, однако кучер благоразумно воздерживался от споров и правил по собственному разумению.

Вмешиваться в этот спектакль я не стал. Под тугой повязкой пульсировало бедро, наливаясь болью. Вынырнувшая из мрака громада особняка была обтянута высоченным забором и коваными створками. В тусклом свете фонаря угадывался фамильный герб. При это не было видно ни единого светлого окна или малейшего движения во дворе.

Экипаж остановился у преграды.

— Оно? — хрипло спросил я.

Лодыгин застонал, неловко поведя плечом:

— Похоже.

Спрыгнув на снег, возница принялся колотить в створку. Через пару минут внутри сторожки затеплился огонек, заскрипели шаги, и в приоткрывшейся щели сверкнул настороженный глаз.

— Кого нелегкая несет? — враждебно отозвался старческий голос.

Лодыгин толкнул дверцу экипажа:

— Открывай. Дело к князю.

— Господ дома нету-с, — монотонно пробубнил привратник. — И пущать не велено.

Пришлось покидать салон. Опираясь на протянутую руку возницы, я тяжело спустился, ногу прострелило болью. Возле ворот я остановился, восстанавливая сбившееся дыхание.

— Слушай внимательно, — чеканя слова, произнес я. — Борис Юсупов отблагодарит тебя за помощь мне. Зови управляющего.

За досками повисла неловкая пауза.

— Управляющий уехали-с, — виновато отозвался старик.

Отлично, принимать решения некому. Вся империя сузилась до непробиваемого русского «не велено».

Терпение Лодыгина лопнуло.

— Болван! Ты понимаешь, с кем говоришь⁈ Тебя завтра же на конюшне высекут!

Угрозы возымели обратный эффект. Во дворе засуетились, послышались тяжелые шаги. Недобретер блестяще справился с задачей окончательно напугать дворню.

— Никак пьяные приперлись, — буркнул из темноты новый голос. — В крови все… Коли нужно что, записку оставьте, передадим.

Я осадил горячего союзника, пресекая дальнейшую ругань.

— Бумагу дай, умник — бросил я через дверь.

Через минуту мне протянули требуемое и я набросал короткое послание: «Барон Саламандра. Мой охранник Иван тяжело ранен. Нужны люди в больницу Приказа общественного призрения. Медлить нельзя».

Размашисто расписавшись, я сунул сложенный вдвое листок в щель.

Корявые пальцы боязливо приняли записку. Створка захлопнулась.

Прекрасно, Толя, просто прекрасно. Что дальше? К Ване? В таком состоянии?

Мышцы словно пригибали к земле, организм настойчиво требовал покоя. Ухватившись за дверцу, я бросил последний взгляд на особняк. Обидно, однако, кров ведь вот он.

Лодыгин, покачиваясь от слабости, тяжело дышал.

— Куда теперь?

И правда, Толя, куда?

— Может к Якунчикову.

Лицо юноши презрительно вытянулось.

— К купцу? Получив отказ у высшей знати, вы планируете кланяться торгашу?

— Ивану абсолютно плевать на наличие вензелей на бинтах, — отрезал я. — Ему требуются нормальный лекарь и охрана.

Лодыгин сообщил вознице куда ехать, тот понимающе кивнул и щелкнул вожжами. Неприступная «крепость» Юсуповых растворилась во мраке.

Сжимая трость, я гнал прочь мысли о потерянных минутах. Оставленная бумажка наверняка сработает слишком поздно.

К особняку Якунчикова меня довезла сила воли. Еще пара кварталов, и организм начал бы безжалостно предъявлять счет за бешено проведенный день.

Сидящий напротив Лодыгин откровенно сдавал. Багровое пятно вновь проступило сквозь перевязь на плече, черты лица заострились, губы превратились в тонкую линию. Юноша отчаянно пытался держать осанку, однако выходило скверно.

На очередной колдобине экипаж тряхнуло, заставив юношу подать голос:

— После выздоровления, барон, все пройдет чинно. Секунданты, лекарь, барьер. Лишняя трактирная публика нам не нужно.

— Продолжите истекать кровью в подобном темпе — лекарь понадобится вам гораздо раньше секундантов.

— Напрасно надеетесь.

— Ваше упорство раздражает, потому и надеюсь, что отпевающий поп встретит вас раньше дуэли.

Недобретер мазнул по мне хмурым взглядом. Попытка огрызнуться закончилась тем, что он крепче прижал здоровую руку к плечу. Дискуссия угасла, хвала небесам. Тратить остатки сил на обоюдные уколы становилось утомительно.

Особняк Лукьяна Прохоровича дворцом не являлся, зато сразу производил впечатление обжитого места. Просторный двор, крепкие створки, приземистые амбары по флангам, основательный хозяйский дом в глубине. Здесь тоже спали, однако мертвого княжеского сна, требующего высочайшего соизволения даже на вдох, не наблюдалось. Двор дышал жизнью и крепким хозяйством: брехали цепные псы, угадывались силуэты нагруженных саней.

На стук возницы немедленно отозвалась собака. Следом во дворе зашевелились, поинтересовались ночными визитерами, и в калитке вырос мужик со свечой. Оценив открывшуюся картину, слуга шарахнулся назад, едва не залив воском собственную руку. Выглядели мы роскошно: два окровавленных дворянина, один опирается на трость, второй едва стоит на ногах, позади маячат кучер. Оживший ночной кошмар.

— Зови Лукьяна Прохоровича, — попросил я. — Доложи: прибыл барон Саламандра.

Мужик испарился. Обошлось без препирательств и верительных грамот, существенный прогресс.

Сам купец спустился спустя пару минут. Накинутая поверх ночного белья медвежья шуба, криво завязанный кушак, правда взгляд совершенно ясный. Окинув компанию быстрым взором, Якунчиков зафиксировал кровоподтеки, перевязи и бледные лица. Ахать, креститься и лезть с расспросами он не стал.

— В дом, — бросил Лукьян Прохорович. — Открывайте большую залу. Тащите жаровню и кипяток. Полотно достать из верхнего сундука, кладовое не трогать. Поднимайте Федора. Конюха ко мне. Мальчишку будите.

Механизм купеческой дворни заработал и особняк пришел в движение.

Меня подхватили под локоть. Я вяло попытался возмутиться, но снег предательски разъехался под сапогом, трость вильнула в сторону. Лишившись опоры в виде дюжего молодца, я бы непременно свалился на ступени. Лодыгин не оценил мое фиаско, благо был слишком поглощен собственной болью, чтобы отпускать шпильки.

Внутри пахло нагретым деревом и восковыми свечами. Было тепло, меня аж разморило, я начал носом клевать. Меня усадили в просторной зале на первом этаже. Слуги расставили свечи, запалили жаровню, женщина в чепце водрузила на стол стопку свежего белья. Стоя у дверей, Якунчиков раздавал указания.

Я выложил хозяину суть проблемы. Засада, тяжело раненный Иван, казенная живодерня Приказа общественного призрения. Рассказал, что гонца к Беверлею отправил. До появления английского эскулапа требовалось обезопасить моего человека от больничной грязи. Сообщил и о том, что юсуповские ворота заперты.

Купец слушал не перебивая. При упоминании больницы его черты обострились.

— Бросать парня нельзя, — отрезал Лукьян Прохорович. — Раз целили в вас, непременно заявятся проверить что да как.

— Именно поэтому я здесь.

— Тряска по ухабам прикончит его.

— Стало быть, сначала надо отправить вооруженных людей, затем толкового лекаря. На месте решим вопрос с переездом. Я в долгу не останусь.

Купец на последнюю фразу отмахнулся. Я был немного заинтригован. Ради таких моментов стоило иметь дело с купеческим сословием. Юсуповские холопы четверть часа жевали сопли, а здесь за минуту разобрались.

В залу скользнула разбуженная суетой Татьяна Лукьяновна. Наспех заколотые волосы и впопыхах одетое простое платье. На пороге девушка остановилась. Скользнув взглядом по моей ране, плечу Лодыгина и сосредоточенному лицу отца, она выдохнула и взяла себя в руки.

— Выведите лишних, — скомандовала она прислуге. — Таз сюда. Вторую стопку тоже несите. Стойте, это слишком грубое. Достаньте из бельевого шкафа.

Поймав мой одобрительный взгляд, купец усмехнулся.

Закипела работа. Спустя пару минут во дворе уже закладывали сани. Двое кряжистых молодцов Якунчикова помчались в больницу, прихватив ассигнации и приказ ни на шаг не отходить от палаты Ивана. Любопытствующих следовало гнать в шею, особо назойливых — провожать до самого дома.

За проверенным лекарем, пользовавшим купеческую семью и работников, отправили отдельную повозку. В отличие от казенных костоправов, этот нес личную ответственность перед хозяином. Юркого мальчишку послали на почтовую станцию дождаться ответа от Беверлея. Отдельный человек ушел на поиски юсуповского приказчика, используя связи на черных ходах московских рынков. Коммерсанты прекрасно знали, где ночуют управляющие знати.

Привалившись к столу с промокшей повязкой на бедре, я впервые за ночь слушал четкие распоряжения вместо жалких отговорок. Якунчиков сыпал приказами: кого поднимать, куда скакать и какие тюки грузить. Настоящая власть выглядела именно так.

Заслышав скрип первых саней, я пытался встать:

— Я поеду с ними.

Пробитая нога высказала свое мнение на этот счет. Пол ушел из-под ног, стены закружились, я чудом удержался за край стола.

Расправляя на столе холстину, Татьяна хмуро заявила:

— Вы не доедете. А если и повезет, обратно вас доставят на соседних носилках.

Крайне паршивое чувство, когда тебя припирают к стенке логикой. Особенно когда это делает спасенная утром барышня.

Прислонившийся к стене Лодыгин хрипло вставил:

— Барон, поимейте совесть. Я вытаскивал вас из-под ножей не для того, чтобы вы благополучно свернули себе шею в экипаже.

Мой ответ прервал появившийся в дверях мужичок с потрепанным саквояжем и заспанной физиономией. Одного взгляда на руки доктора хватило, чтобы успокоиться. Пальцы опытного хирурга всегда выдают многолетнюю практику и отсутствие мандража.

Взялись за мое бедро. Стянув повязку, эскулап оттянул кожу, чтобы разглядеть рану. Вспышка агонии превратила меня в оголенный комок нервов, готовый выть на луну. Ощупав мышцу, доктор констатировал целостность кости и сосудов, предписав тугую перевязку и полный покой. В противном случае гарантировал скорое путешествие на тот свет. Я помог служанке промыть свою рану, обильно полил спиртом рану под озадаченный взгляд доктора. Купеческая дочь вежливо отвернулась на время экзекуции. Мне дали сменную одежду.

Плечо Лодыгинаа потребовало больших усилий. Широкая, рваная рана обильно кровила. Его обрадовали тем, что рука останется рабочей. Правда добавили, при условии, что молодой господин не вздумает завтра же махать саблей.

— Метко стрелять смогу? — первым делом поинтересовался Лодыгин.

Лекарь смерил его презрительным взглядом:

— Если продолжите дергаться, для начала придется заново учиться попадать ложкой в рот.

Добивать мальчишку сарказмом я не стал, силы иссякли. Татьяну, убедившись, что все хорошо, удалилась. Я невольно залюбовался ее походкой, благо никто не заметил.

За окном скрипнули полозья, унося первых людей Якунчикова. Прикрыв глаза, я слушал затихающий звон бубенцов.

Первый посыльный вернулся в тот момент, когда доктор закончил осмотр недобретера и вновь склонился над моим бедром. Медицинских осложнений не наблюдалось, эскулапу просто не понравилось выражение моего лица. Нам прописали покой и доктор ушел.

Через час в комнату ввалился посыльный Якунчикова.

Иван был жив. Разумеется, парня еще не вытащили с того света и не поставили на ноги. Однако то, что он жив уже радовало.

Дальнейшие новости были не столь приятными. Купеческие молодцы подоспели вовремя. Мой человек оставался в выделенной малой палате. Сидельцы Якунчикова заняли оборону у дверей, пресекая любые поползновения на покой Вани.

Однако вокруг него уже началось какое-то движение.

Один незнакомец настойчиво выспрашивал сиделок о «раненом из переулка». Другой пытался выведать у сторожа судьбу нового пациента. Третий интересовался приметами барина, доставившего пациента. Никто из визитеров не назвался родственником или поручителем, для простого любопытства расспросы велись чересчур целенаправленно.

Накатывающая дремота улетучилась.

— Надо усилить охрану, — пробубнил я.

Лукьян Прохорович уже разворачивался к своим людям. Лишние пояснения ему не требовались.

— И еще, — бросил я в спину посыльному. — Доктор Беверлей. Как только он переступит порог, немедленно проводить к Ивану.

Гонец кивнул и купец дал ему дополнительные указания.

Присутствие Лодыгина начало раздражать всерьез. Бледный мальчишка с перевязанным плечом продолжал упрямо вставлять свои пять копеек в каждый разговор. Непрерывное бормотание о поруганной чести, грядущей дуэли и правилах приличного общества просто мешало думать.

Очередной пассаж о светских приличиях переполнил чашу терпения. Обернувшись к хозяину дома, я процедил:

— Лукьян Прохорович, организуйте Александру Михайловичу отдельную комнату, пожалуйста. Теплую, с дежурным лекарем и надежным человеком у дверей.

Юноша вскинулся, но купец уже вежливо расписывал уют комнаты, в корой дворянин смог бы отдохнуть.

«Выдворение» заняло некоторое время. Лодыгин продолжал сверлить меня гневным взглядом, упорно отказываясь видеть во мне спасителя от бессмысленных ночных скитаний. Скатертью дорога. Меньше шума — чище мысли.

Как только дверь за мальчишкой закрылась, Якунчиков нахмурился и поведал то, что не хотел говорить при мальчишке, как я понял.

Снующие по городу купеческие люди узнали нерадостные вести: моей скромной персоной активно интересовались. У казенной больницы выспрашивали о раненом барине. Возле трактира пытались узнать приметы окровавленного дворянина с молодым спутником. На почтовом дворе вынюхивали информацию о гонце в Тверь. Извозчиков трясли вопросами о человеке с приметной тростью. Кто-то искал петербургского ювелира, кто-то — гостя из Архангельского.

Это напрягало. Ведь никто же не знал, что я собираюсь в Москву. Это было спонтанное решение. Мне нужен был металл.

От размышлений меня оторвал очередной посыльный. Парень не стал дожидаться вопросов купца. Сдернув шапку, он выпалил:

— Возле палаты объявился какой-то хлыщ, потребовал показать ему Ивана.

В жаровне звонко лопнул уголек. Лукьян Прохорович вопросительно уставился на меня.

Приплыли, Толя. Кто бы это мог быть?

От автора: Не забывайте кормить музу автора, нажимая на такой значок: ❤