Глава 3

Вопрос с определением круга лиц, которым я нужен, у меня долго висел в голове. Мне казалось, что мозг лопнет от переизбытка информации. В какой-то момент, я просто отрешился от всех проблем и просто тупо пялился в одну точку. А уже к рассвету кресло вызывало у меня ненависть.

Мебель, надо признать, досталась отменная: крепкая и удобная, с высокой спинкой. В иной день я наверняка оценил бы и плотную набивку, и тонкую резьбу подлокотников. Свет от окна падал слева, столик стоял под рукой, больная нога покоилась на табурете. Все продумано для занедужившего барина, которому предписано пить теплое, лежать смирно и источать благодарность.

Вот только этой благодарности во мне не наблюдалось.

Раненое бедро вело себя свински, малейшее движение отдавалось болью от паха до колена, заставляя поминать татя самыми грязными словами. Утром лекарь, меняя повязку, долго ворчал на мою излишнюю прыть для человека с дырой в ноге, после чего велел сохранять покой.

Ага, «покой». Мне оно совершенно не подходило. Мои утренние попытки покинуть эту деревянную тюрьму закончились позорно, опираясь на трость, я кое-как одолел путь до стола и обратно, причем с таким выражением лица, что принесшая воду девка аж перекрестилась. Вторая вылазка — к двери, ради добычи хоть каких-то вестей — провалилась еще на середине комнаты. Бедро жестко пресекло самоуправство, не окажись рядом крепкого парня из людей Якунчикова, знакомство с половицами вышло бы тесным.

В итоге у порога посадили пожилую прислугу, приглядывать, дабы чего не вышло. Физиономия у тетки была такая, что она в одиночку могла бы держать оборону государственного казначейства.

— Мне не требуется надзор, — буркнул я.

Она даже не моргнула.

— Как изволите, ваше благородие.

И осталась сидеть.

Особняк Якунчикова был поглощен рутиной. Где-то внизу хлопали двери, по дворовому насту скрипели полозья, у кухни приглушенно бранились, дабы не тревожить раненых гостей. Мимо моей комнаты безостановочно мельтешили люди. Мне таскали чай, воду, записки и новости. Даже Лодыгин за стеной умудрялся влиять на мироздание: то требовал слугу, то скандалил с эскулапом. Судя по тишине, моцион ему запретили.

Иван оставался в больнице. Пока «живой», Беверлей еще не приехал. От Москвы до Твери гонец за сутки-двое домчит, столько же необходимо будет самому доктору. В итоге, его надо ждать не ранее чем через три дня с момента отправления гонца.

Люди Якунчикова дежурили у палаты. Юсуповы наверняка получили мою депешу.

Кто шел по моему следу? Кто вынюхивал про Ивана? Неизвестность бесила.

Попытки вытянуть информацию через прислугу ничего не дали.

К полудню раздражение достигло критической отметки. Я мысленно чехвостил Лодыгина, выбравшего для дуэльной горячки самую неудачную ночь. Мысленно досталось и Якунчикову, слишком занятому все утро. Да и лекарю с его правотой досталось. Впрочем, главный счет я выставлял самому себе.

В Москву следовало брать надежную охрану, а маршрут — перепроверять трижды. Задним умом легко возводить неприступные крепости.

В дверь постучали.

— Если принесли микстуру — ставьте на стол, — бросил я, глядя в окно. — Если пришли утешать — разворачивайтесь. У меня на это начинается изжога.

Появление Татьяны прервало самобичевание. На ней было темное домашнее платье, волосы аккуратно убраны. На принесенном подносе покоилась чашка, белая склянка, пузатый кувшинчик и тарелка со снедью. Девушка держалась чуть отстраненно, хотя ее взгляд прошелся по вытянутой ноге. Провела инвентаризацию?

— Утешать вас я не собиралась, Григорий Пантелеевич, — произнесла она, опуская поднос на столик. — Лекарь велел дать отвар, батюшка распорядился плеснуть туда вина. Я же принесла чай.

Я перевел взгляд со склянки на кувшинчик, затем на дымящуюся чашку.

— Ваш дом, смотрю, вооружился против меня.

— Отнюдь, кресло пока не приколотили к полу, хотя лекарь настоятельно советовал.

— Этот коновал нравится мне все меньше.

— Это у вас взаимное чувство. Он утверждает, будто вы лечитесь так, словно хотите убедить рану в том, что ее нет.

Татьяна пододвинула столик. Я потянулся сделать это сам, однако она оказалась проворнее. Сделав глоток, я оценил крепость и терпкую горечь. Отличный чай.

— Лукьян Степанович сильно занят?

— С самого утра на ногах. Посыльные бегают от лазарета, с почтового двора, с купеческих складов. Вам докладывают малую часть. Батюшка рассудил, что без особых причине не стоит вас беспокоить.

— Весьма заботливо.

— Я зашла избавить прислугу от ваших вопросов. Дворовые уже боятся дышать возле вашей комнаты. Один мальчишка божится, что вы посмотрели на него так, будто собрались разобрать на части. Благо, часте там кот наплакал.

Я глубоко вздохнул и выдохнул. Что-то и правда, я взвинчен.

Уголки ее губ едва заметно дрогнули.

— Вам требуется дело. — Подытожила Татьяна. — Увы, развлечь мне вас нечем. Разве что домашние неурядицы, да купеческие дела вам будут интересны.

Она опустилась на стул напротив, сложив руки на коленях. Я вежливо попросил составить мне компанию и мы мило беседовали о простейших бытовых вещах московского купечества.

— А седмицу назад на тракте перевернулись сани с товаром. — Татьяна картинно всплеснула руками. — Ящики размокли, бутылки побились, часть вроде цела, да должный вид потерян. Приказчики спорят: что пустить по бросовой цене, что выбросить, а что взыскать с кучера.

— Вино вытекло?

— Частично. Солома отсырела, ярлыки раскисли, сургуч посбивало. В отдельном коробе везли хрустальные образцы — рюмки, пробки. Им тоже досталось. Из-за хрусталя батюшка свирепствует пуще всего: он дорогой.

Да уж, не весело. Бой для торговца это синоним убытка. Я хмыкнул, так как для мастера стекляшки — материал. Осколок обнажает цвет, толщину, чистоту, крошечные пузырьки, внутреннее напряжение стекла, его способность преломлять свет. А уж тем более хрусталь. Каждая грань хранит крошечную правду о материале.

Моя рука с чашкой остановилась на полпути. Возникла безумная идея.

— Где держат эти осколки?

Татьяна прищурилась, уловив перемену в моем тоне.

— Часть сгрузили во дворе, часть снесли в кладовую. Перебирают, крупные фрагменты отдельно, мелочь в другую сторону. Видимо, чтобы приказчикам сподручнее было ругаться.

— Там найдутся чистые куски? Без грязи и молочной мути?

— Наверняка. Желаете взглянуть?

Я улыбнулся, в голове еще не сложилась готовая конструкция, мелькали углы, преломление лучей, цветная стеклянная крошка на черном бархате, зеркальные полосы, легкий поворот запястья. Идея из детства грядущего века.

Игрушка? Пожалуй, да. Или узор или иллюзия движения.

Татьяна молчала. За окном кто-то прикрикнул на конюха, хлопнула дверь. Мир продолжал вращаться без моего участия.

— Распорядитесь принести ящик, — попросил я. — Небольшой. Весь хлам тащить не нужно. Зеленое стекло, янтарное, уцелевшие куски хрусталя. Отдельно отберите графинные пробки, толстые донышки и ровные фрагменты. Заодно уточните у отца, есть ли мастер, умеющий аккуратно резать стекло.

— Стекольщик при складе имеется. И резчик, кажется, тоже. Батюшка держит таких умельцев.

— Отлично. Следом понадобится зеркало. Сгодится испорченная пластина или крупный обломок — главное, чтобы имелся ровный участок. Плюс плотная бумага, в идеале черная. Клей, обрезки кожи, сургуч и острый нож. Только не волоките все разом, иначе Лукьян Степанович решит, что я окончательно рехнулся.

Она поднялась и ловко подхватила поднос. Склянку с микстурой демонстративно придвинула ближе, пресекая любые попытки сослаться на забывчивость.

— Я отдам распоряжения насчет ящика. Убедительно прошу не вскакивать до моего возвращения. И дело тут не в вашем здоровье. Просто если вы сейчас свалитесь на пол, весь дом решит, будто это я довела вас своими разговорами.

Я улыбнулся.

— Девичью репутацию следует беречь. Обязуюсь не вставать.

Она прищурилась и хмыкнула.

— Мою — не обязательно. Батюшка и без того в курсе моего скверного характера.

Она вышла, тихо притворив за собой створку.

Я снова уставился в окно, раскладывая по полочкам замысел. Заставив себя допить остывший чай, я попытался не пялиться на дверь каждые полминуты. Получалось скверно, пальцы нервно поглаживали саламандру на трости.

С первого этажа донеслись голоса. Видимо, тару отыскали. Судя по интонациям, перспектива волочь битое стекло наверх к занедужившему гостю вызывала у персонала восторг, близкий к нулю.

Распахнувшаяся наконец дверь впустила целую делегацию. Впереди шествовала Татьяна, за ней вышагивал Лукьян Прохорович. Последним в комнату протиснулся бородатый приказчик с плотно сжатыми губами. Вся его физиономия выражала скорбь казначея.

Следом двое слуг водрузили на низкий приоконный столик небольшой деревянный ящик.

— Вот ваша забава, Григорий Пантелеевич, — произнес Якунчиков с улыбкой. — Дочь уверяет, будто это займет вас. Признаться, я заинтригован.

— Если выйдет полная ерунда, спишем все на помутнение рассудка от раны, — отозвался я.

— Убыток уже списали, — буркнул приказчик.

Внимание переключилось на этого хмурого типа. Именно с него следовало начинать работу.

— Как вас величать?

— Ефим Андреич.

— Послушайте, Ефим Андреич. Пока я лично не велю выбросить этот хлам, в нем еще ничего не умерло.

Бородач не смягчился. Откинутая Якунчиковым крышка явила разгром. Внутри перемешались зеленые черепки, толстое янтарное стекло, треснувшие донышки и сбитые горлышки со следами сургуча. Среди соломы и обрывков бумаги тускло поблескивали мутные крошки, пара хрустальных обломков да половина графинной пробки с неплохой гранью.

Аромат стоял самый что ни на есть сивушный.

Едва потянувшись к россыпи, я одернул руку.

— Чистая ветошь найдется?

Спохватившаяся Татьяна кликнула служанку. Буквально через минуту мне вручили пару кожаных перчаток, грубоватых для тонкой работы, зато защищающих пальцы. Отлично. Извлеченный на свет первый зеленый кусок оказался толстым и изогнутым, с предательским пузырьком по центру. Я поднял его к окну, он пропустил луч грязной болотной полосой.

Следующий фрагмент в виде края бутылочного плеча порадовал ровным цветом без малейшей молочной мути. Пошел в отдельную кучку. Третий кандидат, от донышка, манил янтарным оттенком, однако был толстоват. В моей идее такой кусок сразу сожрет весь свет. Отправился в сомнительные. Зато четвертый — с легким медовым отливом, подошел идеально.

Поначалу зрители просто молча глазели за процессом. Вскоре Татьяна догадалась придвинуть пустое блюдо под годный материал, а Ефим Андреич, кряхтя, организовал посудину под брак. Якунчиков фиксировал мое стремительное превращение из немощного постояльца в увлеченного своим делом мастера.

Любое ремесло начинается с отбраковки. Обывателям свойственно думать, будто ювелир сразу ищет лучшее. Чушь собачья. Первым делом профессионал отсекает все лишнее. Мутное стекло летит вон. Фрагменты с трещиной, дающей серый край, отправляются следом. Слишком темное откладывается, чересчур крупное ждет резки.

— Много сломанных бутылок? — поинтересовался я, не отрываясь от сортировки.

Ефим Андреич отвечал уже охотнее.

— Зеленого стекла почитай весь ящик вдребезги, янтарного — добрая половина. В остальных коробах трещины пошли да горлышки поотлетали. Хрусталь вообще везли в особом ларце: пара рюмок в крошево, пробки побиты, один графин дал трещину по шейке.

— Пробки тащите сюда целиком. Горлышки с ровным сколом тоже сгодятся. Из донцев берите только тонкие. Сохранились ярлыки с красивой краской или сургучными печатями — откладывайте.

— Ярлыки-то на кой-ляд? — не выдержал приказчик.

— Понятия не имею. Потому и велю оставить.

Якунчиков издал тихий смешок. Татьяна внимательно наблюдала за моими руками. Кажется, девушку разбирает любопытство, почему два с виду идентичных зеленых осколка отправляются в разные тарелки.

— С виду же близнецы. Чем этот хуже?

Я поднес оба фрагмента к окну, поочередно пропуская через них свет.

— Смотрите на результат. Первый дает насыщенный цвет и четкий край. Второй способен только нагонять темноту. Для питейной посуды разница малая, для моей задумки — колоссальная.

Девушка склонилась, выискивая взглядом отражения на побелке. На стене действительно вырисовывались две непохожие тени: одна мутная, другая — с изумрудным контуром.

— Теперь ясно, — произнесла она задумчиво.

Именно этим Татьяна заработала еще пару очков в моих глазах. Человек просто вник в суть, либо решил докопаться до нее в процессе.

Очередь дошла до хрусталя. Половинка графинной пробки легла в ладонь. Одна сторона испорчена, зато три грани сохранились превосходно. Для преломления лучей самое то. Стоило повернуть ее к свету, как по стене метнулся отблеск, рассыпавшийся на веер неровных слепящих иголок.

Бинго. Именно в эту секунду размытая идея, зудящая на задворках сознания, наконец-то обрела форму.

Да, калейдоскоп, легкий поворот руки — и цветной мусор складывается в геометрию. Произносить вслух ее истинное название я благоразумно не стал. Бросаться терминами из другой эпохи вообще чревато, начнутся ненужные расспросы.

А как назвать? Узорная труба. Звучит вполне в духе времени.

Когда я спросил про осколок стекла, Татьяна раздала указания и послала за каким-то Степаном-резчиком. Вдобавок велела извлечь из закромов обломок зеркала и прихватить пару чистых стекол из витринных остатков. И только после этого девушка покосилась на отца.

Купец перевел взгляд с дочери на меня, затем на ящик со стеклянным кладбищем. Интригу я нагнал знатную, их до жути разъедало любопытство.

В ожидании мастера сортировка возобновилась. Прозрачный хрусталь удостоился отдельной мягкой ветоши. Увесистые донца пока ушли в резерв: фактура шикарная, но для будущей конструкции вес великоват. Горлышки отложил на потом ради интересного изгиба. Выжившие ярлыки приказал доставить в сухом виде, сургуч забраковал, в рабочую камеру он не пойдет из-за риска накрошить грязи.

Четверть часа спустя на подоконнике образовалась отборная россыпь. Стоило слегка провернуть хрустальную грань, подвести к ней янтарный фрагмент и добавить зелени, как на белой стене вспыхнуло цветовое пятно.

Явившийся резчик источал еле сдерживаемое недовольство. Степан был коренастый, крепко сбитый, с широкими ладонями и хмурым прищуром. Чужой затее он заведомо не доверял.

Принесенное со склада зеркало зияло глубокой трещиной в углу. Простая рама, потемневший задник, да плешивая амальгама по краям. Зато середина радовала девственной чистотой. Указав на приоконный стол, я велел уложить материал туда и запретил браться за резку без предварительной разметки. Степан смерил меня таким взглядом, словно калека в кресле только что потребовал причастить стекло перед смертью.

— Требуются три узкие полосы одинаковой ширины, — обозначил я задачу. — Зеркальная спинка без пятен, срез идеальный. Малейший скол внутрь не пойдет.

— А коли крошечный выйдет?

— Значит, получим крошечный брак.

Мастер хмыкнул, тем не менее спорить не рискнул. Провел стекольщицким алмазом первую линию. Стекло отозвалось правильным хрустом. Надлом вышел почти чистым, лишь один край дал маленькую крошку. Степан уже потянулся отложить полосу в годные, однако я придвинул ее к свету, демонстрируя серую рябь у самого конца.

— Надо бы переделать.

Он, кажется, обиделся. Чужой человек ткнул его носом в профессиональный промах. Второй кусок мастер вымерял дольше, линию вел подчеркнуто медленно. На этот раз грань легла как надо.

— Годится, — резюмировал я. — Срез прикройте узкой бумажной лентой. Амальгаму беречь от царапин, клеем не заливать.

Быстрый взгляд Степана стал менее колючим, сменившись настороженным уважением. Профессионал узнает коллегу по цеху дотошными придирками.

Якунчиков заложил руки за спину. Внешне купец сохранял спокойствие.

Комплект полос Степан добыл с четвертой попытки. Одну забраковал край, вторую подвело пятно на изнанке, третья вышла на миллиметр уже стандарта. Для ярмарочной поделки сошло бы за милую душу, в моем случае требовалась точность. Будущая картинка давно сложилась в голове. Малейший перекос непременно даст уродливое искажение, тогда как узор обязан выстраиваться безукоризненно.

С цилиндром возникла отдельная морока. Плотную бумагу принесли хорошую, зато клей оказался жидкой баландой, пустившей лист волной. Первый свернутый слугой корпус пошел винтом.

— В мусор, — скомандовал я. — Новый лист. Клей заварить гуще.

Слуга затравленно покосился на хозяина. Якунчиков демонстративно принялся рассматривать оконную раму, всем своим видом показывая: сегодня парадом командует барин с продырявленной ногой.

Татьяна оказалась ценнейшим помощником. Девушка фиксировала размеры, подавала и подсвечивала свечой края зеркал для проверки. Более того, она уловила принцип сортировки: зеленые черепки покоились отдельно от янтаря, хрусталь нежился в мягкой ткани.

Три зеркальные пластины легли внутрь треугольником, отражающей стороной внутрь. Угол зафиксировали тонкими деревянными распорками. Первая же примерка выявила кривизну: отражение рамы ломалось и кренилось вбок, словно труба перебрала вина. Заглянув в глазок, Степан выдал витиеватое ругательство и без дополнительных понуканий принялся подтачивать древесину.

Барская забава превратилась для него в экзамен на мастерство.

На дальнем конце мы оборудовали узкую камеру. Материалом послужила пара чистых стекол из витринных остатков. Зазор я оставил минимальный, дабы осколки свободно перекатывались, избегая сваливания в бесформенную груду.

Первый набор я, к собственному стыду, перегрузил деталями. Зеленый кусок, янтарный, хрусталь, белая крошка, красная точка с ярлыка и тончайший медный волосок от испорченной обвязки. На столе композиция выглядела интригующе. Внутри камеры она превратилась в непроглядное месиво.

Татьяна поднесла цилиндр к свету, провернула… Внутри замельтешила мутная каша. Никакой симметрии. Янтарь сожрал львиную долю света, хрусталь застрял в углу, красная бумага выдала кровавое пятно, а микроскопический дефект одного из зеркал прочертил серую полосу через весь хаос.

Труба молча перекочевала обратно в мои руки. Ох уж этот «первый блин».

— Разбираем.

Пришлось скомандовать полную выгрузку наполнителя на белый лист. Толстый янтарь полетел в сторону, следом отправился крупный зеленый фрагмент. Красную бумагу изгнали подчистую. Белую крошку заменили прозрачным стеклянным сколом. Хрусталь ограничили одной-единственной крошечной гранью. Медный волосок обрезали до состояния пылинки. Стекла камеры подверглись тщательной полировке, а стыки аккуратно запечатали сургучом. В финале конструкцию обернули темной тканью для отсечения паразитных лучей. Еще и подточили механизм изделия.

Степан без лишних вздохов заменил бракованное зеркало, уточнив ориентацию срезов. Теперь фундамент был заложен на совесть.

Вторая сборка продвигалась медленнее.

Картонный скелет усилили дополнительным слоем и обтянули тонкой кожей. На ближнем торце вырезали аккуратный глазок — узкое отверстие, защищающее зрачок от внешних засветов. Камеру посадили намертво. Осколков насыпали до смешного мало. На столе эта горстка выглядела жалко, однако внутри зеркального коридора любой избыток превращался в визуальный мусор.

Я взял в руки трубку. Направленная на окно картинка обрела структуру, хотя и слегка холодноватую. Изумруд дал четкий контур, хрусталь откликнулся вспышкой, а янтарь почти растворился. Медленный поворот заставил стекляшки перекатиться. Вспыхнула розетка, рассыпалась и собралась в совершенно новую фигуру. Механизм ожил. Получилось?

— Свечу, будьте добры.

Татьяна поднесла пламя сбоку. В теплом свете янтарь налился винной густотой, зато зеленый потяжелел. Пришлось убрать одну изумрудную чешуйку, заменив ее прозрачной гранью и крошечным золотистым сколом. Еще тест.

Вот, уже лучше, никакой грязи. Узор танцевал, малейший сдвиг ломал симметрию только для того, чтобы сразу выстроить новую. Это Элемнтарная геометрия, три зеркала и тщательно откалиброванный хлам.

Цилиндр переместился в протянутую руку Татьяны.

— Смотрите на свет. Вращайте плавно. Начнете трясти — не получится чуда.

Она взяла прибор с легкой опаской. Попыталась прижаться глазом вплотную, затем интуитивно нащупала правильный фокус. Ее пальцы чуть крепче сжали оплетку.

Внутри разворачивалось представление, ради которого и затевалось все это безумие. Изумрудный скол, янтарная крошка, грань хрусталя и медная пылинка сплетались в шестилучевой цветок. Мягкий поворот — лепестки осыпались, и появлялась решетка, затем многогранная звезда и причудливый морозный узор.

Оторвавшись от окуляра, девушка перевела ошеломленный взгляд на стол, на ящик с разбитой тарой, на разложенные кучки отбраковки.

— Ведь я своими глазами видела эти куски в соломе, — произнесла она. — Обычные жалкие огрызки.

— Там они валялись как попало.

— А внутри?

— А внутри их заставили радовать ваш взор.

Я самодовольно улыбнулся. Она снова прильнула к глазку, вращая цилиндр совсем медленно, смакуя каждый кадр. На ее лице отразилось выражение, ради которого любой творец готов терпеть физическую боль. Человек категорически не желал выпускать вещь из рук.

Я откинулся на высокую спинку кресла. Бедро пульсировало монотонной болью. Стол был завален обрезками картона, забракованной амальгамой и мутными черепками, которым суждено навсегда остаться мусором.

Был уже вечер, поэтому в финальной сборке участвовали только я и Татьяна, остальные успели разбрестись по своим делам.

Звать Якунчикова я не торопился, следовало удостовериться, что прибор работает как надо.

— Еще раз к окну, будьте добры, — попросил я.

Татьяна подошла к свету. Она держала цилиндр увереннее, не цеплялась за самый край, не сдавливала камеру пальцами и не трясла его, как детскую погремушку. Мой взгляд прикипел к ее кисти. Медленный проворот — стекло внутри зашуршало, мягко пересыпаясь без дешевого дребезжания, залипания в углах или сваливания в бесформенное пятно.

— Чуть резче.

Она послушно ускорила движение. Осколки сгрудились плотнее, на долю секунды узор смазался, но тут же выстроил новую симметрию.

Убедившись, что сборка легла идеально, я улыбнулся, забирая у девушки прибор. У окна вспыхнула розетка. Легкий сдвиг — и она рассыпалась в строгую решетку. Еще оборот — хрустальная грань поймала луч, развернув внутри сложную, многолучевую звезду. У свечи янтарь налился цветом выдержанного коньяка. По меркам фабричного производства будущего — слегка топорно. Но не для текущей эпохи.

Я попросил Татьяну позвать отца. Якунчиков явился в сопровождении Ефима Андреича и Степана. Резчик скромно переминался в стороне с ревнивой миной мастера. Приказчик то и дело косился на прибор.

Купец принял трубку, недоверчиво покрутил в руках. Внешне изделие не поражало воображение: оплетка, картонные ободки, аккуратный глазок да дальний торец с узкой камерой. Просто обычный цилиндр.

— Стало быть, ради этого вы искромсали зеркало?

— Именно.

— И что с ним делать?

— Направьте дальний конец на окно. Прижмитесь глазом сюда. Вращайте плавно, без рывков.

Якунчиков приник к окуляру. Первые секунды его лицо оставалось бесстрастным. Классическая реакция: мозг еще не осознал увиденного. Затем он затаился.

Попался.

Лукьян Прохорович не проронил ни звука, он слегка подался к свету, снова провернув цилиндр. Купец оторвался от глазка, внимательно изучил дальний торец, слегка потряс прибор возле уха и снова прильнул к оптике.

Ефим Андреич не выдержал, вытянув шею.

— Чего там показывают, Лукьян Прохорович?

— Помолчи.

К свече хозяин дома перебрался самостоятельно. Придвинул стекло к пламени, отдалил, провернул. В теплом свете янтарь полыхнул. Лицо Якунчикова изменилось.

— При солнце одно, при огне — совсем иное, — наконец произнес он.

— Так и задумано.

Он перевел взгляд на ящик с боем, на трубку, снова на ящик. Я отлично знал это выражение, человек начал прикидывать маржу.

— Там внутри все из этой кучи?

— Именно.

Ефим Андреич заметно воспрял духом, но я поспешил остудить его пыл:

— Не всякий бой — мусор. Как и не всякий чистый осколок полезен делу. Толстые донца крадут свет. Мутные края ломают симметрию. Хрусталя требуются крохи. Набьете камеру под завязку — получите невнятную грязь.

Якунчиков слушал внимательно. Еще раз покрутив трубку, он неожиданно всучил ее Ефиму Андреичу.

Приказчик принял вещь, приложился к глазку, сделал робкий поворот и открыл рот. Готов был поставить золотой, что в эту секунду перед его глазами пронеслась списанная ведомость.

— Ну? — поторопил купец.

— Забавно, — выдавил бородач.

— Забавно скоморох на ярмарке скачет. А это?

Ефим Андреич прилип к окуляру.

— Это… не стыдно людям показать.

Степану прибор достался последним. Резчик орудовал им грубее, зато оценивал как профессионал, придирчиво проверяя цикличность узора, выискивал темные швы от зеркал, щупал монолитность камеры, а после пробасил:

— Одну полосу я бы поровнее пустил.

— Непременно, — согласился я. — И картон выровнять надобно, и обод пустить не бумажный. Это пробный вариант, а не венец творения.

Якунчиков бережно забрал трубку.

— Сколько таких штук выйдет с одного ящика боя?

О как. Вот же купец.

— Смотря сколько будет толкового боя и ровных зеркал. Загвоздка не в сырье, а в ювелирной точности сборки.

Якунчиков задумчиво провел большим пальцем по тубусу.

— Продайте это мне.