Глава 22

Бальные торжества отгремели и календарь для меня потерял всякий смысл.

За окнами допоздна светлели вечера, на набережных фланировала публика, в гостиных обсуждали летние выезды, дела южной армии и то, кто на кого посмотрел неприлично долго. Внешне ювелирный дом «Саламандра» функционировал в привычном режиме, вот только мой собственный ритм сломался.

Злосчастный бал наградил меня сроком сдачи. До наступления Нового года предстояло выдать нечто грандиозное для семьи Романовых. Да, на проект выделили совершенно безумный бюджет в материалах. На этом плюсы заканчивались. Еще и это пари.

Вслух Мария Федоровна условий не озвучивала, однако мы оба все прекрасно поняли. Сумею поразить ее к сроку — меня оставят в покое. Провалюсь — и Вдовствующая императрица сочтет, что Саламандру нужно окольцевать, а то чего это он? Таких слов она бы, разумеется, никогда не произнесла, зато действовала бы именно в этом ключе.

Поначалу обе задачи растягивали мои мысли в противоположные стороны. Когда тебя зажимают в тиски, дробить проблемы банально проще. Там же масштабный заказ для двора. Здесь — личная свобода.

Ночные бдения над эскизами быстро расставили все по местам: я сам же усложнял себе жизнь. Отдельных требований к пари Мария Федоровна не выдвигала. Более того, она не назначала сумму и не просила конкретную вещь. Следовательно, удивить ее можно было тем самым императорским заказом. А почему бы и нет? Думаю, даже нужно. Если сработает главный калибр, если от изделия придут в восторг весь Высший свет, Юсуповы, великие князья да и сам царь, отмахнуться и сказать «я не впечатлена» у нее уже не выйдет.

Считать это гениальным озарением не стоило, скорее, попытка увернуться от двух клинков одновременно. Думаю, Мария Федоровна еще и подшутит над моей «хитростью», с нее станется.

Дальше в ход пошла бумага, я изводил писчие листы с таким остервенением, что Варвара, принеся однажды свежую стопку, одарила кучу «мусора» в корзине очень подозрительным взглядом. В плетеном нутре покоились аккуратные, дорогие, вполне достойные мертвецы.

И это еще с учетом того, что идею для пари я расписал довольно точно очень давно, осталось вплести ее в заказ императора.

Вот только была проблема с масштабностью. Все казалось мелким и не стоящим такого огромного вложения. Эскизы шкатулки для семейных памятей протянули ровно два вечера. Я хмуро разглядывал расчерченные ярусы под медальоны. Слишком скучно, такую вещицу, пусть и за баснословные деньги, изготовит любой толковый ювелир.

Идея с часами продержалась чуть дольше. Руки так и чесались собрать сложный механизм с тайными створками, сменой знаков и годовым кругом. Остановился я на этапе расчета габаритов. Пойдешь по накатанной колее — угодишь прямиком в ловушку.

Вариант со складнем отпал почти сразу. Повторяться не хотелось. Да и ввязываться в споры с духовниками о рангах святых мне совершенно не улыбалось.

Задумка с родовым древом, но в более крупном масштабе меня не вдохновила. Инстинкт говорил, что Мария Федоровна не оценит, даже если все будет идеально. Уж слишком свежи воспоминания о моем проекте, который я ей сделал. «Древо» ее бы только разозлило.

Десятки других задумок вроде ковчегов, настольных памятников и оптических шкафцев даже не добрались до чистовика. Стоило чертежу начать нравиться моему внутреннему мастеру, как я тут же обрывал работу. Все не то.

Все это время под ногами крутился Прошка. Как-то вечером парнишка разбирал завалы на боковом столе. Глаза слезились от напряжения, в голове стоял гул из чужих пожеланий и собственных перечеркнутых идей. Освобождая место, Прошка случайно сдвинул два эскиза из абсолютно разных стопок. Я уже набрал в грудь воздуха, чтобы сделать замечание нерадивому ученику, но слова застряли в горле.

С виду там лежала обычная макулатура, черновик с пометками и лист с дворцовой сводкой.Я окликнул ученика, чтобы он не двигался и подошел к столу, сгребая половину листов. Нацарапав на чистой бумаге пару новых пометок, я прикрыл их ладонью.

Вот же! У меня гениальный ученик. Да, без таланта, но гениальный в своем усердии и работоспособности. Случайная рука сдвинула листы, а мозг наконец-то зацепился за нужный угол обзора.

С утра в доме незаметно сменился ритм, дверь моего кабинета отныне была всегда заперта. Варваре выдали отдельную шнурованную книгу, умная женщина, воздержалась от расспросов.

Из дворца потянулись курьеры с пакетами. Одни доставляли послания от людей императрицы, копии миниатюр, заметки о семейных торжествах, другие, действуя осторожнее, передавали материалы по личному дозволению Государя. В этих бумагах находились описания резиденций, маршруты старых дорог. Военных секретов на блюдечке никто не приносил, но информации хватало с лихвой.

В Архангельском карта страны была слеплена из имеющихся источников. Зная маршрут Наполеона, я смог выудить нужные мне карты.

Сверяя дворцовые данные с нашими отметками в Архангельском, я набрасывал записки для своих, сухая выжимка: участок проверить по весне, тяжелый ход без разведки не пускать, мост отметить сомнительным. Так проект для Романовых начал приносить пользу.

Периодически наведывалась Роксандра Скарлатовна. О, эта дама теперь явно не с дозволения Романовых действовала, кажется, там что-то личное было. Действовала она мягко, с участливым вниманием. Я держал вежливую дистанцию. Мне на самом деле было некогда.

Моей работы она, разумеется, не видела, да и никто не видел.

Я и сам заставлял себя воспринимать задумку кусками. Сегодня решаем один узел, завтра пробуем сплав. На столе оставались только нечитаемые обрывки: испорченная рамка, стальная пластина, мазок эмали. Любой мастер принял бы это за разрозненный мусор.

Удастся ли фокус? Без понятия.

А еще ведь нужно было столько всего делать, кроме этого заказа. Раньше меня тянуло в Архангельское, лично проинспектировать подводы, запасы, записи Беверлея, проверить настроение Бориса. Петербург в итоге приковал меня к месту. Подобные задачи не перепоручишь даже гению.

Пришлось выстраивать жесткую систему. Центральную стену комнаты-штаба в Архангельском заняла огромная бумажная карта. Я заставил молодняк перестать бездумно тыкать в нее пальцами и перевел споры в плоскость математики: заставил высчитывать время, фураж, смены лошадей, точки ремонта и обратный крюк. Поначалу штабные воспринимали это как забавную шараду. Ровно до того дня, когда благополучно «угробили» первого условного раненого.

Назначенный «страдальцем» мужик, живехонький и довольный отдыхом, валялся на носилках, пока по расчетам его жизнь обрывалась из-за сорокаминутной задержки. Причиной «смерти» стала бумажная волокита и логистика: два экипажа разминулись, возница перепутал приказ, а Юсупов слишком поздно осознал разницу между прямой линией на бумаге и реальной местностью.

Борис тогда даже не пытался огрызаться. Долго сверлил взглядом отметки времени, затем полностью перекроил график выезда. Родители Бориса наверняка сочли бы это божественным вмешательством, горячий княжич вдруг забыл про браваду.

Толстой не обошелся без брани, граф погнал всю команду на исходные позиции по тому же разбитому тракту. Со второй попытки в норматив уложились. Промокший до нитки и злой как черт Борис взирал на карту совершенно другими глазами. А какие интересные обороты я читал в письмах Толстого, который все это пересказывал — загляденье.

Пневматику приходилось прятать особенно тщательно. Предупреждение Элен выбило из меня наивную веру в надежность приказов о неразглашении. Работал урывками, тестировал отдачу и падение кучности по мере стравливания. Штука вышла специфическая. Обычный пехотинец привыкает к грохоту, пороховой гари и отдаче в плечо. В пневматике во главу угла вставала дисциплина, маниакальная чистота, контроль давления, ровное дыхание.

Отчеты по «Аврорам» шли сплошным потоком писем. Великая княжна оказалась прагматичной особой. Она взяла с меня разрешение, которое мне далось с трудом, на поездку с Мироном. Катишь устроила жесткий тест-драйв по собственным угодьям. Ее депеши пестрели практическими претензиями: жалобы на жесткую посадку, неудобство высадки в пышных платьях и быструю утомляемость.

В одном конверте лежала гневная реляция о хлипком мосте, в другом — красочное описание раскисшего проселка. Сестра императора ухватила самую суть: любая техническая новинка мертва без ремонтной базы и вышколенного персонала.

К марту двенадцатого года планировался выпуск первой полноценной партии в сотню машин. Переход от штучного вылизанного прототипа к серийному производству ломал привычный ремесленный уклад. Внедряемая стандартизация, взаимозаменяемые узлы и понятные схемы сборки проходили хотя и со скрипом, но уже без былого недоверия. Катишь быстро впитала эту заводскую логику.

Со старым Кулибиным дела обстояли специфически. Изобретатель рассекал по мастерской в кресельной коляске, гордо отвергая попытки подмастерьев помочь. Мирону только доверял. Когда доктор Беверлей дозволил ему подниматься на ноги ради разминки затекших мышц, старик своеобразно трактовал врачебные предписания. В его понимании маршрут ограничивался рывком от кресла до любимого станка.

Обычная трость только изводила механика, ослабшее тело плохо держало баланс, ладонь немела, и к концу такой «прогулки» Кулибин готов был разнести половину дома. По крайней мере так писал Мирон.

Я накидал чертеж специализированных опор. Костыли в этом мире знали давно, так что я лишь адаптировал геометрию под конкретного пациента. Подогнал высоту, добавил мягкие упоры, фиксирующие ремешки и прорезиненные наконечники для сцепления с гладким полом. Плюс заложил механизм регулировки.

Док Беверлей оценил идею, его подкупила эргономика, грамотное распределение веса избавляло выздоравливающего от вторичных травм и перекоса позвоночника. Сам же Кулибин, со слов Мирона, сгреб чертеж с непроницаемым лицом, а спустя пару дней заявился с готовым изделием, перекроив половину исходника. Наварил лишнего железа, в пух и прах раскритиковал систему ремешков, сквозь зубы одобрил наконечники и впервые самостоятельно проковылял от кресла к станку. Тяжело отдуваясь, старик буркнул, что теперь хотя бы не ощущает себя.

Фигнера я все же смог отправить в войско. Екатерина согласилась в обмен на мое согласие с поездками на Авроре. Правда грозилась прислать еще кого-то толкового в охрану.

Режим секретности вокруг моего кабинета уплотнился. Варвара выдрессировала прислугу. Прошка теперь покидал кабинет с красными от недосыпа глазами и плотно сжатыми губами.

С наступлением декабря границы между дворцовым заказом и текучкой стерлись. Утренний кофе сопровождался разбором депеш от Екатерины Павловны по машинам, днем я правил чертежи для Архангельского, к вечеру ковырялся в клапанах пневматики, а позже запирался с проектом для семьи Романовых. Задачи тянули время из одного бездонного мешка: стоило на час задержаться над бумагами, как этот час вычитался из сна.

Я уже и забыл когда в последний раз так загорался проектами.

Петербург зимой не прятен, со слякотью и пронизывающим ветром.К сумеркам оконные стекла мутнели от изморози.

Сводки из дворца поступали исправно. Объем информации оставлял желать лучшего, однако обходными путями я не добыл бы и десятой доли этих крох. Императорские ищейки явно фильтровали данные, порой вымарывая целые абзацы, зато щедро сыпали деталями, на которые обычный ювелир даже не взглянул бы. Мне годилось все, и описание парадного подъезда, и неприметная отметка о старом тракте. Эти крупицы шли в работу далеко за рамками романовского проекта.

Вечерами я набрасывал в Архангельское скупые директивы. Минимум слов, максимум сути. Штабные к такому формату привыкли.

Старик Кулибин начал выбираться из коляски, опираясь на модифицированные костыли. Врачебное разрешение «немного размяться» механик предсказуемо трактовал как законное право ползти к станку.

Масштаб императорского заказа перерос габариты моего кабинета.

Пришлось реквизировать просторную залу в задней части особняка. Мебель вынесли, окна задрапировали, а на этаже выставили жесткий кордон. Днем комната пахла пылью от свернутых ковров, ночью пространство пропитывалось тяжелым духом жженого воска. Вдоль стен выстроились запертые сундуки, на козлах покоились укрытые холстиной секции, а у входа стоял отдельный столик с инструментом.

Целиком проект не видел никто. Мастера копошились строго на своих изолированных участках, один гнул металл, другой возился с гравировкой, третий сдавал деталь, которая тут же исчезала под непроницаемым чехлом. Больше всех понимал Прошка. Если летом парнишка еще мог расплыться в улыбке от удачного шва, то к декабрю усвоил что преждевременные восторги опасны для дела.

Выделенные двором двести тысяч стремительно таяли.

В казенных ведомостях все выглядело гладко, но моя личная бухгалтерия летела в пропасть. Заказы редкого стекла, загубленные пробы сложной эмали, ювелирная сталь — все это невозможно было провести через дворцовую канцелярию без лишних вопросов. Поначалу я вливал собственные средства понемногу. Затем плюнул на самообман. Мария Федоровна требовала чуда, а дешевыми фокусами можно впечатлить разве что ярмарочных зевак.

Финансовую дыру от Варвары утаить было невозможно. При посторонних экономка держала лицо, отводя душу на страницах гроссбуха. По одному лишь нажиму пера, царапавшего бумагу во все сужающихся строках, легко угадывалась степень ее бешенства.

Ближе к окончанию срока мы устроили генеральный прогон.

В зале находились трое: я, Прошка и Варвара. Тут скрывался монстр, сожравший полгода моей жизни. В одиночку эту махину было не сдвинуть с места.

Мы прогнали цикл заново. Я заставил парнишку дважды повторить запуск, затем начал жестко играть со светом. Требовалось проверить блики от разных свечей — на дворцовой презентации никто не даст времени на идеальную постановку освещения. Проверка сожрала около часа. Ближе к концу я замолчал, до рези в глазах вглядываясь в детали, пытаясь нащупать слабое звено.

Убедившись, что все работает как часы, Прошка без сел на край пустого ящика. Я скользнул по нему взглядом и промолчал, пусть сидит. За прошедшие месяцы ученик заслужил право забить на субординацию.

Варвара была в странном настроении.

— Свела цифры вместе, — сообщила она. — По дворцовой все сходится. В ваши личные расходы лучше не заглядывать.

— Настолько катастрофично?

— Я бы сказала — разорительно.

Варвара перевела взгляд на проект, задумчиво покачав головой:

— Выстави я это на торги, с руками бы оторвали за миллион.

Прошка вскинул голову. Я с усмешкой посмотрел на экономку:

— И кто же в империи располагает такими свободными капиталами?

Ответ раздался сразу:

— Романовы.

Сначала мы с Прошкой переглянулись, а затем парнишка не выдержал и прыснул. Варвара рассмеялась следом. Я тоже не удержался. Смех вышел нервным, неуместным в антураже дорогущей мастерской, зато искренним.

До дедлайна оставались считаные дни. Если Двор ожидал получить банальную музыкальную шкатулку с картами да портретами, то праздники у Романовых выдадутся нервными.