Глава 4

Несколько секунд я изучал Ивана, не в силах привыкнуть к его голосу. Прежде этот человек годами обходился многозначительным взглядом. Если он и размыкал губы, то только ради самого необходимого. Теперь же он стоял у порога мастерской и впервые говорил, даже больше — просил.

В окне было видно, как люди возятся у «Авроры», освещая навес раскачивающимся фонарем. Блики падали на стекло мастерской, выхватывая из полумрака заваленный стол.

— Сядь, — велел я, машинально постучав пальцем по трости.

Иван покосился на лавку у стены, но остался неподвижен.

— Сядь, Ваня, сядь.

Сделав два тяжелых шага, он остановился у скамьи, правда не спешил садится. Стоять ему было трудно, это выдавал частый ритм дыхания. Иван отчаянно не хотел демонстрировать слабость, и оттого тратил на сохранение достоинства вдвое больше сил, чем имел.

— Беверлей сказал вам, — прохрипел он. Слова выходили так, будто он с трудом вытаскивал их из груди.

— Сказал.

— Про дыхание?

Я опустил глаза.

— Значит, знаете.

Подойдя к двери, я притворил ее плотнее.

— Знаю я далеко не все, — буркнул я, возвращаясь к столу. — Только то, что записал доктор. Ходить ты будешь, работать руками — тоже. Вот только бегать и носить тяжести будет сложно.

Иван смотрел куда-то мимо меня. Я отметил:

— Именно поэтому не стоит сейчас рубить с плеча.

— Я не с плеча, — отозвался богатырь.

— Я видел, как ты сегодня вертелся у машины. А если на тракте начнется тряска, ударит холод или дыхание перехватит в самый неподходящий момент?

Иван перевел взор на свою трость, сжал пальцы и все же опустился на лавку. Он будто признавал поражение перед собственным телом.

Глядя на него, у меня что-то внутри неприятно кольнуло. Раньше Иван никогда не садился в моем присутствии. Да, я ему разрешил, но его воля всегда была выше. Он мог часами стоять навытяжку или шагать рядом, пока я сам не начинал мечтать о привале. Теперь же он сидел, уткнувшись взглядом в собственные руки.

— Я не смогу, как раньше, — произнес Иван.

Твою ж… Эх, Толя, надо спасать парня.

— Рано загадывать, — я попытался возразить, набрав в грудь воздуха, но так и не нашел нужных слов.

— Ходить долго — в тягость, — продолжал он. — Бежать — не смогу. В драке… проку будет мало. Но руки-то при мне. Глаза видят, голова соображает.

— Ваня, для управления машиной этого недостаточно.

— Как и для прежней службы, — согласился он.

Я принялся мерить шагами комнату, не находя себе места. Внутри все протестовало против этой затеи.

— Механика не знает жалости, Иван. Это тебе не лошадь, которая может вывезти пьяного из канавы по старой памяти. Вокруг рычаги, давление, вес. А за спиной — насос и баллоны под завязку. Любая оплошность обернется катастрофой.

— Видел, — коротко отсек он.

— Вот именно, что видел! Вчера только смотрел.

Иван поднял на меня глаза, в них была странная сосредоточенность.

— Там же сила не на первом месте, — тихо проговорил он. — Тот мастер раненный, который водитель, он говаривал. Надо ждать. Слушать. Не дергать лишнего.

Слово «слушать» правильное. Ваня разглядел в «Авроре» место, где человек может быть полезен. И слово выучил — «водитель».

— Где ты набрался этому? — спросил я вздыхая. — «Водитель»?

Он повернул голову к окну.

— Вы говорили. Иван Петрович повторял. Мальчишки подхватили.

Действительно. Сами ввели это слово в обиход, старое «кучер» не вязалось, а «машинист» не нравилось мне. Так и прижилось это «водитель».

— Тебе нужна новая служба, — подытожил я.

— Да.

— И если я откажу?

— Буду просить снова, — ответил он, правда без вызова.

Упрямец. Вот же упрямец.

Я сел, опираясь подбородком на набалдашник трости.

— Послушай меня внимательно. Прямо сейчас — я не могу так рисковать. К испытаниям на треке я тебя не допущу, в дальний выезд — тем более. Даже во двор с включенным ходом пока нельзя.

Лицо Ивана осталось неподвижным.

— Но сидеть в машине можно, — продолжил я. — Пока она не заведена. Пусть тебе покажут посадку, объяснят, как держать руки, куда смотреть. Научат ждать и не тянуть рычаги почем зря. Нужно привыкнуть к рулю. Потом Беверлей еще раз проверит тебя и мы вернемся к этому разговору.

Я впервые за вечер улыбнулся. Ваня ответил тем же.

Вытянув из стопки чистый лист, я набросал несколько строк, эдакую памятку для самого себя на завтрашнее утро: «Иван. Машина. Посадка в сарае. Без хода. Проинструктировать. Беверлею осмотреть». Внизу я размашисто добавил: «Без трека!» — и подчеркнул дважды.

Иван следил за движением пера.

— Доволен? — спросил я, откладывая перо.

— Нет, — последовал незамедлительный ответ.

Я вскинул брови, вглядываясь в его лицо. Вот паршивец.

— Это еще почему?

— Доволен буду, когда поведу.

Я хмыкнул. В богатыре проступала былая сила.

Он начал подниматься. Грудь вздымалась с трудом, справился, не позволив себе ни единого стона. Счастливый богатырь поклонился и направился к выходу.

— Ваня, — окликнул я его у самого порога. — Почему именно сейчас?

Он долго стоял ко мне спиной, я уже решил, что вопроса он не услышал.

— Ждал, — донеслось до меня.

Я не стал допытываться.

— Я уже умирал один раз. Второй раз лежать не стану.

Дверь за ним закрылась.

* * *

На следующий день Архангельское внешне все оставалось прежним, мокрый мартовский двор, тягучий дым над кухней и пар от лошадей. Однако у дверей мастерских больше не ошивались праздные ротозеи, а на старой дороге, ведущей к зарослям, выставили людей. Теперь к «Авроре» допускали строго по списку; человек у нижнего входа сверял наличие нужной пометки в своей тетради.

Происшествие на треке охладило пыл любителей зрелищ. Водитель восстанавливался, а рабочие разбирали настил у поворота.

Работа с винтовками началась с проверки технической готовности нашего производства. Вроде бы все подходило.

Я понимал какая ответственность ложится на плечи при работе с емкостями для сжатого воздуха. Стоит проглядеть слабину в металле, и человек рискует лишиться руки или глаза от разлетевшихся осколков. А после свидетели будут разводить руками, сокрушаясь, что «никто не ожидал». Я же привык ожидать худшего. Да, во мне проснулся пессимист. Гладкая стенка сосуда сама по себе еще не гарантирует безопасности, а красивая фаска усыпляет бдительность, скрывая огрехи.

Утром в мастерскую заехал Кулибин со своим подмастерьем. Старик выглядел хмурым. Я подвинул ему листы с новыми требованиями.

— Тяжелая выйдет штука, — проворчал он. — Солдаты за такое спасибо не скажут.

— Зато останутся живы, — отрезал я.

Кулибин посмотрел на меня исподлобья и забрал бумаги. Несмотря на свою страсть к спорам, он прекрасно умел отличать прихоть от необходимости. Работа предстояла колоссальная. Пока один занимался деревом, а другой металлом, третий готовил футляры, каждый сверял свою работу с контрольной заготовкой.

Работа спорилась.

После обеда я вышел под навес к «Авроре». Заднюю часть машины открыли, откинув промасленный холст для осмотра насоса. Рядом на досках аккуратно разложили кожаные прокладки и инструменты. От железа тянуло маслом и сырой древесиной. После переезда из Москвы машина выглядела грозным инструментом.

Водителю запрещалось спешить, после каждой поездки требовался осмотр креплений.

Возле «Авроры» крутились Мирон и Иван. Ваня следил за хватом мальчишки-наставника, перехватывал его взгляд на рычагах. В нем было слишком много огня.

Я разрешил Ивану сесть на место водителя. Трость лежала сбоку. Под руководством мальчишки он привыкал к посадке. Иван не задавал вопросов и не пытался казаться знатоком. Он скупо и медленно повторял каждое движение.

Я наблюдал за ними от края навеса. Если Иван и справится, то только благодаря своей воле. За ним требовался пригляд как за человеком, способным терпеть до самого конца, когда станет уже слишком поздно.

Последующие дни превратились в бесконечную череду технических пометок. Мой график определяла рука Прошки, фиксировавшая номера ружей, фамилии мастеров и результаты притирки каждой детали. В его книгах отражалась вся наша изнанка, водяные проверки сосудов, выявленные пропуски воздуха и случаи, когда мастеровые пытались сдать работу, которую я заворачивал.

За это время мы перекроили привычный уклад Архангельского сильнее, чем за месяц любой стройки. В нижних мастерских теперь стоял дух свежего дерева и масла. Пока в одном покое люди подгоняли ложи, в другом сушили футляры, добиваясь того, чтобы крышка закрывалась плавно. Возле стен теснились деревянные гнезда для воздушных сосудов, каждое из которых было снабжено выжженной меткой и подогнано под нужный размер. Рабочие у «Авроры» возились с прокладками насоса и проверяли ремни, стараясь уберечь механизм от сырости.

Кулибин юрко перемещался на своей коляске между столами, и одно его присутствие заставляло мастеровых работать лучше. Иван Петрович обладал редким даром, он чуял фальшь кожей. Он не тратил силы на борьбу с ленью, ведь нерадивого работника видно сразу, по вялой руке и блуждающему взгляду. Больше хлопот доставляли люди старательные, но самонадеянные. Один порывался сделать «красивее», другой вносил правки в чертеж «на свой взгляд», а третий гнался за скоростью.

— Если один стрелок привыкнет к определенной форме ложи, а другой получит иную, они нас помянут недобрым словом, — наставлял я мастеров.

Кулибин добивался единообразия во всем. Мое рабочее место находилось чуть поодаль. Здесь люди невольно переходили на шепот, работая среди тонких клапанов, притертых седел и кожаных прокладок. Прошка поначалу выводил каждый номер с чрезмерным усердием. Но позднее он втянулся и стал деловитым, делал на автомате все.

Как-то к нам попал узел, сопряженный с сосудом из второй пары. На первый взгляд работа казалась нормальной, и я уже готов был отложить деталь, но Прошка, сверившись с книгой, вдруг остановил. Я не стал его торопить; в такие моменты ученик должен сам решиться и переступить через авторитет мастера. Закусив губу, мальчишка развернул ко мне книгу и указал на строку. Выяснилось, что при первичной водяной проверке деталь дала небольшую осадку, а отметки о повторном испытании после правки не было. Кто-то ограничился короткой припиской: «внешне чисто».

Мастеровой, стоявший рядом, заметно напрягся, он явно злился на мальчишку, который посмел сомневаться в его труде. Я раскрыл линзу со своего кольца и, повернув металл к свету, обнаружил едва заметную царапину у самой посадки. В теплом покое она могла не дать о себе знать, но при резком перепаде давления или на холоде была бы утечка.

Без лишних слов, я отправил узел на переделку. Прошка сам внес запись о браке; его рука слегка дрожала. Хвалить его я не стал, в нашем деле похвала превращает норму в подвиг, а мне нужно было, чтобы он привыкал к ответственности.

К вечеру мы снова собрались в потайной комнате Юсупова. Александр Муравьев на рельефной модели усадьбы указал на участок за оврагом, защищенный естественным валом. Мы готовили режимный объект.

Толстой лично отбирал людей для первой пробы, игнорируя охотничьи заслуги. Его интересовали дисциплинированные. Раевский, кстати, попал в этот список. Он принял это назначение молча, видимо, осознав, что сейчас его главная польза — в точном исполнении приказа.

Иван продолжал свои занятия под навесом. Сидя на месте водителя в неподвижной машине, он осваивал порядок движений. Его явно раздражало, что на пути к цели теперь стояли медицинские ограничения.

Первое полевое испытание винтовки назначили на раннее утро. Ночной морозец, несмотря на март, еще надежно держал почву, позволяя людям добраться до оврага, не увязая по колено в весенней хляби. Выбранное Александром Муравьевым место идеально подходило под наши цели. За мишенями высился надежный земляной вал, старая дорога уходила в сторону, а непролазный кустарник скрывал нас от посторонних. Бенкендорф и Фигнер заблаговременно расставили посты.

Юсупов, облаченный в неброский дорожный сюртук, изучал участников. Происшествие на треке явно научило его искать изъяны в человеческой породе. Толстой привел с собой стрелков особого толка — людей приученных к монотонному ожиданию и точному следованию приказам.

Прошка бережно прижимал локтем кожаный чехол с книгами, укрывая его от порывов ветра. «Аврору» неспешно выкатили. Место за рычагами занял Мирон. Возле машины развернули полевой склад.

Перед началом стрельб я собрал людей у временного стола. Я в который раз провел инструктаж и разжевал названия частей винтовки. Под конец, опираясь на трость, я обратился к стрелкам:

— Повторяю, баллон на землю не класть. В санях не бросать. Каждое движение — только по команде и с обязательной отметкой в книге. Помните: поврежденная емкость стоит кому-то из вас руки, а то и жизни.

Один из солдат опасливо отодвинулся от ящика. Тело среагировало быстрее ума — это добрый знак. Демонстрируя винтовку, я продолжил:

— Здесь нет кремня и дыма. Забудьте об отдаче. Если дернете спуск, пытаясь «помочь» выстрелу, — только все испортите. После выстрела сохраняйте неподвижность до особого распоряжения.

Я задумался о прицельной трубке. Глаз каждого стрелка искал центр по-своему, что давало ненужный разброс. И только сейчас я пришел к тому, что внутри требовалась метка. Возможно, тонкая рамка с нитями, которая не мешала бы чистке и не давала бликов. Я быстро черкнул пометку в блокноте.

Наконец на огневой рубеж вышел первый человек из команды Толстого — немолодой солдат. Расположившись на ткани, он прильнул к прикладу. По напряженному плечу было видно, что мышечная память ждет порохового удара. Сверив номера по книге Прошки, я дал отмашку.

Спуск сработал почти бесшумно. Вместо грохота и облака дыма раздался щелчок механизма, за которым последовал стук пули о щит у земляного вала.

Наступила тишина. Даже не тишина, а громкое безмолвие. Я с довольным видом разглядывал вытянутые лица соратников. Эх, Толя, то ли еще будет.

Давыдов перестал щуриться, осознав, что на таком расстоянии цель поражена без единой вспышки. Толстой подошел к стрелку, проверяя положение его рук, и только убедившись в соблюдении инструкций, позволил осмотреть мишень.

Попадание оказалось рабочим, без лишних чудес, что меня вполне устраивало. Дальнейшие испытания вскрыли реальную картину: один стрелок долго подгонял ложу под плечо, у другого выявились проблемы с центровкой прицела, а четвертое ружье пришлось вовсе снять из-за нестабильной работы редуктора.

Молодой солдат, потянувшийся к замку раньше команды, был отстранен Толстым. У машины же работа шла слаженно.

К концу стрельб в наших руках было много материала для осмысления. Мы выявили огрехи в креплении футляров, ненадежность одного из редукторов и потребность в доводке прицелов. Прошка исписал несколько страниц.

Домой возвращались в молчании. Юсупов задумчиво смотрел на закрытые кофры. Я шел последним, прокручивая в голове цепочку действий. Судьба этой системы теперь зависела от каждой пары рук: стрелка, мастера у насоса и меня, как ремонтника.

Возле нижней мастерской мы спешно организовали приемку. Прошка разложил свои книги с такой тщательностью, что я невольно ощутил гордость за мальчишку — он начал бояться профессиональной небрежности. Моя школа. Стрелки подходили по одному, сдавая футляры под строгую сверку номеров. Пока я изучал клейма на ложах и редукторах, Толстой внимательно выслушивал замечания: кому ремень натер плечо, а у кого палец непроизвольно дернулся к замку после выстрела.

С баллонами работали с удвоенной осторожностью. Я лично осматривал каждый кожух и резьбу, пока Кулибин проверял сохранность гнезд, пострадавших от дорожной тряски. Мастера, отогнав «Аврору» под навес, принялись за ревизию насоса. Иван, опираясь на свою трость, сидел на скамье у колеса. Готовится стать водителем.

Сверка продвигалась без заминок. Все было хорошо ровно до тех пор, пока мы не услышали крики, а после чего послышались выстрелы. Благо, все пневматическое оружие было сдано, поэтому на улицу выбрались без винтовок.

Вернувшиеся вскоре Бенкендорф и Фигнер подтвердили худшие опасения. На старой дороге видели чужака в темном платье, сумевшего скрыться в ельнике. Если бы этот соглядатай интересовался нашей стрельбой, он бы затаился у оврага.

Юсупов был в гневе. Он поднял на уши всех. Я был спокоен, ведь по сути, охрана отработала как надо. Да, упустили лазутчика, но ведь испытания винтовок «гость» не углядел. Наверное.

Но если предполагать самый плохой вариант, то все не так радужно как могло бы мне казаться. Если кто-то понял, что из себя представляет наше главное оружие, то это значит, что мы превратились в мишень.