Глава 5

Окинув взглядом стрелков и офицеров, Юсупов подозвал управляющего. Он велел топить баню, готовить сухое белье, людей пускать по очереди, у мастерских выставить караул.

Возражать никто не думал. После пронизывающего ветра и раскисшей грязи даже самые двужильные держались на упрямстве.

Усадьба преобразилась, забегали слуги, таская к мыльне ведра, стопки простыней и чистые чулки. Возле нижнего крыльца двое дворовых мальчишек ожесточенно скребли грязь с офицерских сапог. Один вцепился в давыдовскую обувку с такой яростью, что едва сам не ухнул в лужу.

Давыдов остановился. Напустив на себя максимально важный вид, он наставительно произнес:

— Ты, братец, сапог-то не казни. Он сегодня и без тебя настрадался.

Пацан замер, испуганно хлопнул глазами, но, сообразив, что барин не гневается, расплылся в щербатой улыбке. Денис Васильевич двинулся дальше с видом монарха, только что успешно разрешившего кризис в малом государстве.

А вот Фигнер париться не спешил. Обойдя усадьбу и проверив секреты у дальнего угла двора, он сунул нос даже под навес к «Авроре». Вернулся Александр Самойлович с промокшими ногами и свирепой физиономией.

Проводив его взглядом, Давыдов усмехнулся:

— Вот человек. Отправь его в баню — он и пар допросит.

— И даже пар у него сознается, — поддакнул я.

Денис Васильевич оценил сарказм, весело хмыкая.

К моменту, когда подошла наша очередь, уже стемнело. У банного сруба накидали песка, чтобы господа офицеры не переломали ноги на скользких досках. Рядом с массивной дверью парильщик приготовил медную шайку с кипятком и объемистую кадку холодной воды. Из приоткрытой щели тянуло распаренным деревом и дымком. После целого дня на холоде этот дух казался лучшим в мире.

Оставив трость с набалдашником-саламандрой в предбаннике, я вошел последним.

Юсупов уже обосновался на лавке. Завернувшись в холст, с прилипшими ко лбу влажными волосами, он растерял светский лоск, сделавшись проще и земнее. Давыдов устроился у стены, с хищным прищуром изучая парильщика. А Толстой растирал ноющее плечо. Бенкендорф занял место поближе к двери. Привычка — вторая натура.

Мне выдали веник. От потемневших в кипятке листьев резко пахло свежестью. Осторожно присев на краешек лавки, я вытянул ногу. Забавно. Утром голова пухла от мыслей о грядущей войне и людях. А вот сейчас горизонт планирования сузился до простой задачи: не приложиться хромым коленом о деревянный настил.

Парильщик плеснул из ковша на каменку. Разговоры стихли. Кусачий жар ударил в лицо, облепил плечи и спину. Тело наконец-то расслабилось. Весь день я держался на адреналине, но теперь пришлось капитулировать, я чертовски устал.

Первый заход Давыдов выдержал стоически. На втором начал подозрительно коситься на мужика с веником. На третьем не выдержал:

— Борис Николаевич, он у вас всех гостей так люто потчует, или только тех, кто еще нужен короне живым?

Юсупов едва заметно дернул уголком губ:

— Вас щадят, Денис Васильевич.

— Щадят⁈ — фыркнул гусар, разворачиваясь к мужику. — Слышишь, братец? Если это милость, то избавь меня от своей любви. Я человек простой, могу и не сдюжить.

Мужик и ухом не повел. Перехватив веник поудобнее, он с таким знанием дела прошелся по гусарским ребрам, что Давыдов сперва крякнул, а затем раскатисто захохотал:

— Во! Другое дело. Никаких разговоров, кавалерийская рубка.

Толстой приоткрыл один глаз:

— Кавалерия шумит как обычно.

— Так баня же ж, граф. Здесь и строевой конь о душе бы задумался.

Бенкендорф отвернулся к бревенчатой стене, пряча усмешку. Мы тихонько посмеивались.

Мой парильщик оказался понятливым мужиком. Кто-то явно успел шепнуть ему про увечье, поэтому выздоравливающую ногу он деликатно огибал, зато по спине и лопаткам прошелся от души. После первых жгучих ударов мелькнула мысль остановить экзекуцию. Передумал, пусть лупит. Иногда полезно и такое.

Давыдов не унимался, не знал, что баня ему так по душе. Ему было весело, кажется он думал, что Толстому оказывают слишком много почтения.

— Графа-то пожестче! — скомандовал он. — Он сегодня людей взглядом строил. Пусть теперь веник им покомандует.

Граф и ухом не повел.

После второго захода я вышел остудиться. Слуга накинул на плечи теплый халат, подсунул сухие чулки и всучил кружку с обжигающим сбитнем. Из-под входной двери тянуло сквозняком. После адского пекла парилки этот контраст бодрил. Сделав большой глоток, я обжег небо, поморщился и внезапно понял, что зверски голоден.

За бревенчатой перегородкой Давыдов требовал свежих веников, грозясь иначе ославить княжескую мыльню на всю Москву. Бенкендорф, вынырнув в предбанник, уже застегивал ворот чистой рубахи.

Спустя пару минут нарисовался и Фигнер. Распаренное лицо, мокрые волосы, он умудрился помыться, одеться и снова включить режим ищейки.

Выскочивший следом Давыдов экспрессивно всплеснул руками:

— Александр Самойлович, ну имейте совесть! Человек из бани должен выходить хоть немного размякшим. А вы как вошли, так и вышли.

— Кто-то обязан следить, чтобы вы, Денис Васильевич, размягчались без ущерба для окружающих, — иронично хмыкнул Фигнер, насухо вытирая шею.

Давыдов расхохотался во весь голос.

Юсупов нас повел в небольшую, жарко натопленную комнату без прислуги. На столе была гора снеди: исходящие паром щи, соленые огурцы, грузди, ломти холодной говядины, пироги и пузатый графин алкоголя. То, что доктор прописал для тех, кто сперва выморозился до костей, затем ошпарился кипятком, и кого следовало срочно накормить.

Накинув сухой сюртук, Юсупов дождался, пока хлопнет дверь за последним лакеем.

— Сперва поедим, господа.

Давыдов плюхнулся на стул, уважительно обозревая миску с щами.

Денис Васильевич проводил пузатую бутылку таким взглядом, каким гусар смотрит на породистую кобылу.

Плеснув себе водки, Толстой опрокинул стопку, занюхал коркой хлеба и принялся за щи. Работал ложкой он основательно.

Первая тарелка щей сняла напряжение. Разговоры свернули с высоких материй на насущное: у кого протекли сапоги, кому парильщик едва уши не отмотал.

Идиллию прервал скрип двери. Ввалились оба Муравьевых в компании Раевского. Замыкал взъерошенный Кулибин с мокрой бородой и свирепым видом, яростно работая руками, въезжая к нам. Вся четверка застыла у порога. Вид у них был донельзя рабочий: рукав Александра щедро вымазан мелом, на пальцах Сергея засохла глина, а Раевский рассеянно тискал в кулаке деревянный колышек.

Юсупов оглядел процессию с явным интересом.

— Господа, вы из «штаба» или прямиком из землемерной ямы?

Александр Муравьев виновато поклонился:

— Разбирали ход по модели, Ваше Сиятельство. Раевский передвигал обоз, да так с ним в руке и ушел.

Заметив наконец колышек в собственной ладони, Владимир Федосеевич покраснел. Давыдов оживился.

— Позвольте полюбопытствовать, сударь, это обоз или неприятельская артиллерия? Если обоз — располагайте его рядом со мной, беру под личную опеку. Если артиллерия — отодвиньте подальше от моих щей.

Смутившись еще сильнее, Раевский все же выдавил улыбку:

— Это мостовой знак.

— Изумительно. Мост к пирогам нам сейчас нужен.

Кулибин, подъехал, отломил горбушку и сварливо забубнил:

— Они на вашей модели, князь, мост прямо в болото воткнули. А теперь спорят, что красиво вышло.

— Не в болото, Иван Петрович, — без задора огрызнулся Сергей Муравьев-Апостол, защищая проект. — На край низины.

— Край низины по весне и есть болото.

Оказывается, Юсупов отправил к ним лакея, чтобы те пришли в баню, но они увлеклись учениями на «диораме» Архангельского.

Получив тарелку, Александр Муравьев принялся чертить вилкой в воздухе, объясняя, как они тестировали обходной маневр после проливного дождя на рельефной модели. Разговоры предсказуемо скатились к жарким спорам.

Я гонял по тарелке остатки говядины и просто слушал. Вся эта веселая перепалка казалась невероятной роскошью. Люди, которые часами месили грязь на холоде, сейчас самозабвенно ржали над тем, что кавалерию на картах надо обозначать стопками с водкой — для наглядной демонстрации ударной мощи.

Под конец трапезы у косяка снова выросла фигура Фигнера. Давыдов немедленно салютовал ему рюмкой.

— Александр Самойлович, присоединяйтесь! Мы тут конницу штофом заменяем.

Фигнер схватил кусок хлеба и ломоть холодного мяса, он привалился спиной к стене. Давыдов посмотрел на него со вселенской скорбью:

— Вот человек, которому даже стул не мил.

Меланхолично прожевав, Фигнер сообщил:

— Стул ни при чем, Денис Васильевич. Возле двери лучше слышно и видно.

— Сдаюсь, — гусар воздел руки к потолку. — Его нельзя победить. Его можно только подкармливать на посту.

Сытая дрема развязала языки, градус беседы пополз вверх. До пьяного разгула, впрочем, не дошло: Юсупов спаивать гостей не планировал. Зато Давыдова после бани, наваристых щей и пары рюмок — понесло. Денис Васильевич превратился в эталонного краснолицего гусара, искрящегося весельем и готового божиться, что с тремя казаками, парой дохлых кляч и крепким матерным словом прошел бы маршем до самого Парижа, кабы не путались под ногами штабные крысы.

Редкое зрелище, никаких лозунгов и пафосного позерства. Мужики отогрелись, набили желудки и теперь с упоением болтали. Давыдов про маневры и лошадей, Кулибин про сломанные оси и тягловую силу, а Муравьевы про рельеф и мосты.

Подхватив кураж, Денис Васильевич выдал байку о молодом корнете, который в распутицу так лихо повел полуэскадрон к «сухому перелеску», что спустя четверть часа трое гусар вытягивали его из сапога, двое держали бьющуюся в грязи лошадь, а сам герой доказывал, что маневр был гениален, просто земля попалась подлая. С тех пор, божился Давыдов, он оценивает дорогу по роже местного крестьянина. Если мужик молчит и смотрит в сторону — соваться туда не след. Если чешет репу, можно рискнуть. Если лыбится — все, разворачивай коней.

— А если мужик крестится? — полюбопытствовал Раевский.

— Тогда надлежит спешиться, поклониться ему в пояс и топать пешком следом за батюшкой.

Ко дну второй бутылки застольный гомон стал солиднее. Толстой, лениво цедя слова, припомнил случай с учений, когда самый горластый храбрец полез на рожон без приказа и едва не сорвал операцию нормальным, спокойным людям. Разомлевший гусар спорить не стал, согласившись, что самые крикливые в строю обычно первыми просят пощады.

И тут в дверном проеме вырос управляющий.

Он стоял на пороге, дожидаясь, пока князь повернет голову. В руках слуга держал запечатанный пакет с дорожной пометкой, такие доставляли только курьеры с почтового тракта.

Юсупов потянулся за письмом, видимо, ожидая очередную хозяйственную сводку. Но князя вдруг напрягся, едва он разглядел сургучную печать.

До этой секунды застолье еще по инерции катилось по рельсам гусарских баек. За столом давились от смеха.

Вместо того чтобы вскрыть конверт, Юсупов сдвинул его по столешнице в мою сторону:

— Вам, Григорий Пантелеевич.

Голос прозвучал слишком равнодушно для пустячной бумаги, доставленной ночным курьером.

Я взял пакет. Веселье вытекало из комнаты, стирая улыбки с лиц.

Канцелярский почерк гласил: «Барону Григорию Пантелеевичу Саламандре». Рядом алела пометка о срочности. Сургуч явно шлепнули в императорской канцелярии.

Заглушив желание изодрать обертку в клочья, я аккуратно сломал печать. Внутри обнаружились лаконичные строчки, в которых Вдовствующая Государыня Императрица Мария Феодоровна изволила требовать моего присутствия в Петербурге. Без промедления и без указания причин.

Зато в самом конце пряталась приписка: надлежало явиться «в приличном виде».

Я перечитал фразу. Еще раз.

Тяни они меня на ковер из-за мастерских Архангельского — потребовали бы бумаги, образцы и сметы. Заподозри в измене — тон был бы другим.

Словосочетание «приличный вид» отдавало интригами. Я сразу вспомнил Элен с ее горячим поцелуем у кареты и уверенностью в то, что Вдовствующая императрица решила меня окольцевать.

Сложив бумагу, я аккуратно положил ее на стол. Юсупов настороженно смотрел на меня.

— Что там?

Я придвинул письмо к нему. Пробежав короткий текст глазами, князь «споткнулся», Толстой подался вперед.

— Без промедления, — прошептал Борис. — И без причины.

— Причина имеется. Просто ее не сочли нужным указывать.

— Из-за нашего Архангельского?

Князь зыркнул на стоящего у дверей управляющего, затем перевел тяжелый взгляд на Фигнера. В голове Юсупова наверняка уже крутились мысли о том: кто донес, кто сдал тайные работы в мастерских, как именно Петербург планирует придушить нашу самодеятельность, выставив Архангельское рассадником заговоров. Благо, того француза-дворецкого уже нет, его отправили в Петербург, дабы хорошенько «расспросить». Может из-за него переполох? Да нет, же не может быть.

С другой стороны картина с позиции Юсупова выглядела погано: магнат-затворник, секретные цеха, офицеры, стрельба, рельефные карты. Идеальная фактура для завистников.

Но меня напрягало другое. Я кивнул на письмо.

— Для допросов с пристрастием гардероб не оговаривают, Борис Николаевич.

— Вы думаете о придворной интриге?

— О семейной.

Давыдов присвистнул. Сунув проклятое письмо во внутренний карман сюртука, я постучал пальцами по столу.

— Кажется, меня тащат под венец.