Глава 6

На следующий день Юсупов поднял усадьбу на ноги. В нижних сенях чадили две лампы. На улице конюхи уже выводили застоявшихся лошадей, а у крыльца управляющий по списку отмечал тех, кому предстояло трястись со мной до самого Петербурга.

Опираясь на трость, я спустился на крыльцо в накинутом дорожном сюртуке, на ходу застегивая перчатки. Казалось бы, всего пара строчек, однако из-за них я уже рефлекторно фиксировал взглядом каждый темный угол во дворе.

Дворовые суетились. В задок кареты уже трамбовали мой дорожный сундук. Рядом конюх яростно, но строго шепотом материл подпругу верховой лошади — разбухшая от сырости кожа никак не лезла в пряжку. Возле второго экипажа люди князя пересчитывали мешки с сухарями, запасные рукавицы и походную аптечку. По бумагам выглядело как рутинное сопровождение барона по вызову императрицы, на деле же Юсупов с Толстым сколачивали мне полноценный боевой отряд.

Двадцать сабель.

Князь явно порывался отрядить больше, я прекрасно читал это по его хмурому взгляду. Толстой же отсек лишних. Взяли только проверенных, тех, кто умеет спать в седле, держать язык за зубами и не хвататься за тесак. Оголять Архангельское ради моей персоны было нельзя.

Вынырнувший из сумерек Фигнер щеголял в дорожном кафтане. Лицо — непроницаемое.

— Поеду в вашей карете, — отчеканил он. — На станциях выходите только после меня.

— А если по прибытии меня с порога потащат во дворец?

— Во дворце их правила. На тракте — мои.

Сказал как отрезал. Из боковой двери выкатился взъерошенный Прошка. Воротник перекошен, правый чулок сполз гармошкой, зато под мышкой зажат кожаный тубус с бумагами. Следом семенила девка из бельевой, сердито размахивая каким-то свертком.

— Ваш грамотей сухие портянки опять бросил! — пожаловалась она мне. — Башку бы свою так не забывал!

Пацан покраснел:

— Да положил я, матушка!

— Одну! У тебя, выходит, одна нога для Петербурга припасена?

Проходивший мимо Давыдов радостно оскалился:

— Не брани юношу! В столице иногда и одной ноги за глаза хватает, ежели уметь вовремя на колено упасть.

Девка смерила гусара подозрительным взглядом, не разобрав — барин шутит или издевается, всучила Прошке сверток и удалилась.

Мастерскую сторожил донельзя важный Мирон. Перед ним на верстаке уже разложили амбарную книгу, руччку и стопку чистых листов. За его спиной нависал Кулибин, умудрившийся перемазать пальцы в ружейном масле еще до восхода солнца.

— Прохор едет со мной, — бросил я старику. — Учет на время поездки на Мироне. Выдача и прием деталей только под запись: номер, мастер, время.

Мирон судорожно сглотнул, вытягиваясь:

— Буду писать!

— Бумагу марать всякий горазд, — проворчал Кулибин. — Ты попробуй пером не сбрехать.

— Вот и проконтролируете, Иван Петрович.

Старик исподлобья зыркнул на меня, затем перевел взгляд на пацана. Затем дошла очередь до арсенала. Я решил взять один экземпляр пневматической винтовки. Его упаковали в неприметный деревянный кофр. Мне хотелось поработать над ним в Петербурге. Еще не ясно как долго я буду отсутствовать. Правда без насоса он бесполезен, но все же.

Кулибин ревниво следил, как я защелкиваю замки на кофре.

— В столице чужим в руки не суй.

— Само собой.

— И своим без нужды не свети.

Я улыбнулся. Под своим ворчанием он прятал заботу. Я всучил ему сложенный вдвое лист со списком допустимых работ и перечнем того, к чему прикасаться категорически запрещалось. Пробежав глазами по строчкам, Кулибин молча сунул бумагу за пазуху. Согласен, значит.

У навеса обнаружился Иван.

Тяжело опираясь на палку, он стоял с хмурым лицом.

— Тебя не беру, — рубил я с плеча. — Дорога вымотает. Тряска, сквозняки на станциях, сырость. Здесь от тебя толку больше. Занимайся «Авророй», но только в меру.

Он молчал. Прошка за моей спиной нервно переминался с ноги на ногу.

Я коротко похлопал его по здоровому плечу и развернулся к карете.

Давыдов инструктировал конный резерв, оставляемый в усадьбе для связи.

Перехватив мой взгляд, гусар подошел к экипажу:

— Барон, во дворце держитесь поближе к Александру Самойловичу. От агрессивной невесты он вас, пожалуй, не отобьет, зато потом укажет следствию, кто первый начал.

— Умеете вы успокоить перед дорогой, Денис Васильевич.

— Обращайтесь! Я вам еще и половины возможных пакостей не перечислил.

— Оставьте барону хоть каплю интриги, гусар, — устало осадил его Юсупов.

Толстой подошел, понизив голос:

— На перегонах из кареты не высовывайся, Григорий Пантелеевичь. Начнутся споры из-за свежих лошадей — пусть лаются наши люди.

Я согласно махнул головой.

Внутри экипажа пахло кожей. Фигнер занял место напротив. Прошка примостился сбоку, вцепившись в свой тубус. Кофр с винтовкой мы задвинули под сиденье так, чтобы снаружи он казался обычным багажом.

Я махнул рукой в окно.

Экипаж дернулся, ухнув колесом в мокрую колею.

К полудню начался ад. Утренний холод сменился раскисшей жижей. Ямщики искали твердую почву, конюхи спешились, а верховым то и дело приходилось вытягивать застрявшие в колее экипажи. В какой-то момент двое юсуповских мужиков по колено ухнули в грязь, пытаясь подсунуть хворост под увязшее переднее колесо.

На первой же почтовой станции Фигнер выпрыгнул наружу еще до полной остановки.

Осмотрел двор, сунул нос в конюшню, оценил праздношатающихся у ворот, проверил сени и только затем распахнул мою дверцу. Местный смотритель, помятый тип в засаленном сюртуке и с опухшей со сна физиономией, протрезвел, углядев юсуповские печати на бумагах. Он было завел привычную шарманку про распутицу, загнанных лошадей и вчерашний обоз, подчистивший все резервы, но старший конвоя молча сунул ему под нос подорожную. А затем добавил пару непечатных аргументов, которые в России всегда работают магическим образом. Лошади, трезвый ямщик и пузатый самовар появились в рекордные сроки.

В станционной горнице воняло овчиной. Хозяйка метнула на стол грубые плошки, краюху хлеба, миску каши и исходящий паром чайник. Прошка поначалу уселся словно на светском рауте, но, заметив, как один из конвойных жрет кашу прямо с ножа, слегка оттаял. После кружки кипятка он и вовсе порозовел.

Сменив лошадей, мы двинулись дальше. В таком ритме прошли следующие несколько дней. Мы не гнали лошадей в мыло — тяжелые экипажи, два десятка сабель сопровождения, распутица, да и спрятанная пневматика требовали аккуратности. На одних станциях смотрители стелились ковриком при виде печатей. На других — жаловались на хворых ямщиков и гнилой овес. В таких случаях во двор выходил Фигнер. Говорил он мало, смотрел долго. И чудодейственным образом свежая пара и абсолютно здоровый кучер находились в течение четверти часа.

На очередном постоялом дворе баба, подавая капустные пироги, подозрительно долго косилась на оружейный кофр. Прошка клацнул челюстью, намереваясь выдать какую-то поясняющую глупость, но мой каблук вовремя опустился ему на ногу. Пацан прижал язык, покрываясь красными пятнами. Позже я заметил, как он старательно выводит в тетради: «Без прямого вопроса рта не разевать. При вопросе — смотреть на барина». Растет смена.

Наматывая на колеса версты, я все чаще гонял в голове причину вызова. Не могло же все крутиться вокруг моей возможной женитьбы? Не верю я в это. Тогда что?

Вариант первый: очевидный и паршивый. Кто-то слил в Петербург информацию об Архангельском. Рассказ про закрытые цеха, вооруженных людей, секретные чертежи и пневматику легко подать так, что во дворце увидят не оборонный заказ против Бонапарта, а личную армию амбициозного князя. Хотя про пневматику не могли так быстро узнать. Но все же, если Мария Феодоровна проглотила эту наживку, меня выдергивали для первого удара. Без меня Юсупову будет сложнее.

Вариант второй. Что еще могло быть? Вот ничего не лезет в голову.

Элен, дьявол ее дери, могла оказаться права. Вдовствующая императрица решила, что Саламандру пора окольцевать. Свободный я непредсказуем — сегодня работаю на Юсупова, завтра пью чай с Екатериной Павловной, а послезавтра собираю станки в собственном гараже. А вот женатый человек себе уже не принадлежит. Появляются тесть, теща, званые ужины, визиты вежливости, куча родни и совершенно законное право супруги совать нос в мой рабочий кабинет.

Паршиво, если именно в этом дело. Надеюсь, все же будет третий вариант, что-то проще. Может к балу какому-то нужно украсить драгоценностями помещение дворца. Возможно? Хотелось бы верить.

На четвертый день Прошка перестал глазеть по сторонам, он фиксировал где подсунули прелый овес, где смотритель взял на лапу и даже не покраснел, где ямщик знал расположение рытвин лучше. Наблюдая, как конюх остервенело растирает соломой взмыленную лошадь, пацан выдал с искренним удивлением:

— Выходит, без овса, печки и бумаги с печатью никто никуда не едет.

— А еще без людей, которые не украдут все это по дороге, — хмыкнул я.

Он старательно заскрипел пером. Перечитал, смутился и спрятал тетрадь за пазуху. Я деликатно отвернулся к окну. Пусть строит в голове модель империи на реальных данных. Это всяко полезнее парадных манифестов.

Чем ближе мы подбирались к Петербургу, тем сильнее менялась публика на станциях. Поперли курьеры, штабные щелкоперы, купеческие обозы и слуги при богатых каретах. Из обрывков фраз неслись столичные цены, слухи об отставках и сплетни Зимнего. Один чересчур ретивый смотритель, вычитав в подорожной предписание о срочности, начал так усердно заглядывать мне в лицо, что Фигнер вывел его за шкирку в сени. Вернулся разведчик один. После короткой профилактической беседы смотритель изучал половицы, а свежую упряжь нам подали с феноменальной скоростью.

К вечеру пятого дня ямщики подобрались, почтовые чиновники засуетились, встречные экипажи щеголяли дорогими гербами. В окнах постоялых дворов горело больше свечей, на тракте прибавилось следов.

К моему поместью мы подкатили в рассветный час.

О теплой постели не стоило и мечтать.

Фигнер выскользнул из экипажа первым. Конвой уже перекрыл въезд, каретный сарай и парадное крыльцо. Во дворец два десятка сабель, разумеется, не попрутся. У дома Юсупова они законная княжеская охрана, а у императорской резиденции с такой толпой меня не поймут.

Опираясь на трость, я направился к дому. Давно я тут не был, соскучился.

Анисья вылетела на крыльцо едва ли не бегом. Платок сбился, рукава закатаны по локоть. Взглянув на меня, она еле сдерживалась дабы не обнять меня:

— Ненадолго пожаловали, батюшка.

— К императрице. Прямо сейчас.

Она взяла себя в руки и поджала губы. Не взглянув на сына, она кинулась обратно в дом, раздавая указания своим подчиненным:

— Воду греть! Чистое белье! Синий сюртук! Серый жилет! Сапоги! — понеслась она раздавать команды.

Пацан удивленно смотрел то на меня, то на мать. Я пожал плечами. Женская душа — потемки.

Я вошел в дом. Анисья поймала сына, прижала мальчишку к груди. Прошка не стал сопротивляться, изображая взрослого.

Только переступив порог, я осознал, насколько соскучился по собственным стенам. Следом материализовался Фигнер, поигрывая оружейным кофром, который Прошка потом отнесет в мою лабораторию.

Слуги сноровисто стащили с меня дорожный сюртук. Я плеснул в лицо горячей водой, смывая дорожную копоть. В зеркало намеренно не смотрел, не горел желанием видеть физиономию барона после стольких дней непрерывной тряски по колдобинам.

Анисья всучила мне чашку с бульоном, подсунув тарелку с хлебом и мясом.

— Пейте, батюшка.

Чашка пододвинулась вплотную к лицу. Заглотив горячий бульон и кусок мяса, я почувствовал, как желудок благодарно заворчал.

Я как раз застегивал чистую рубаху, когда в коридоре раздались шаги. Анисья постучалась и зашла протягивая конверт. Точно такой же был у меня в кармане.

Я сломал печать. Суть — еще пакостнее. Меня ждали без задержек. В парадном платье. Без свиты. И с подробным указанием, через какой именно подъезд надлежит прибыть.

Скомкав записку, я процедил:

— Изумительно.

Стоявшая рядом Анисья истово перекрестилась.

После второй депеши сборы ускорились до армейских нормативов. Меня упаковали в свежий жилет, синий сюртук и наваксили сапоги так, что в них можно было смотреться. В кармане остались оба императорских письма.

Прошку я отловил в малой гостиной. Пацан умял ужин, но вид имел насупленный.

— Будешь здесь. Не расстраивай мать.

Он шмыгнул носом, глядя в пол.

Анисья критически оглядела меня перед выходом. Дернула манжету, смахнула несуществующую пушинку с лацкана и удовлетворенно кивнула:

— С Богом, батюшка.

Фигнер из сопровождения он отобрал нескольких бойцов. Остальные остались стеречь пневматику.

Экипаж дернулся, Фигнер оккупировал место напротив.

Петербург после трактовой грязи был приятнее: мокрый гранит, караульные будки и блики фонарей на ряби каналов. Я сидел в накрахмаленной рубахе, стараясь не нервничать.

Возле императорской резиденции мы вышли. Нас никто не подгонял. Лакей, узнав кто прибыл, отправился внутрь дворца, чтобы сообщить о моем приезде.

Фигнер оставался у кареты.

Опираясь на трость, я направился в сопровождении лакея, во дворец. Слуга повел меня на женскую половину. С каждым шагом я все меньше верил в версию об Архангельском.

Собирайся они трясти меня на предмет тайных чертежей и юсуповских секретов — не стали бы заморачиваться с антуражем. За делами ведут в кабинет, а не в дамскую гостиную.

Меня перехватила сухая, как вобла, пожилая фрейлина. Назвала бароном. Попросила обождать. Она успела осмотреть с головы до ног так въедливо, что я почти услышал удовлетворенное хмыканье Анисьи. Сюртук прошел тест. Манжеты тоже. Лицо, надеюсь, кирпичом.

Проводили в небольшую, богато обставленную приемную. Кресло для меня воткнули так, чтобы вошедшая хозяйка сразу видела лицо гостя в мельчайших деталях. Свет выставили грамотно, мне било в глаза, зато зона внутренних дверей тонула в полумраке. У окна оставили свободный пятачок, явно на несколько дамских юбок. У стены стояла дежурная фрейлина, вроде бы смотрящая в никуда.

Я стоял, пока не разрешили сесть. Опустившись в кресло, заставил себя расслабиться. Старый ювелирный рефлекс: когда клиент изучает камень в лупу, руки не должны дрожать.

Фигнера не хватало. Александр Самойлович сразу бы срисовал, кто дышит в спину, а кто переглядывается у дверей. Приходилось работать самому, попутно изображая благовоспитанного барона. Паршивое занятие.

В голове калейдоскопом крутились Юсупов, Ростопчин, шпионы у тракта и архангельские станки. А потом я вспоминал Элен. Ведь предупреждала же. Может действительно стоило жениться на Татьяне?

Ох, Толя, попал ты.

А ведь гораздо комфортнее воевать с Бонапартом.

Створки внутренних дверей распахнулись и в комнату вплыли три молодые девицы под конвоем дородной дамы-наставницы. Я встал.

Первая упорно сверлила взглядом паркет. Скромность могла быть искренней, а могла быть выдрессированной. За такими тихими омутами обычно стоят бетонные кланы из теток, духовников и управляющих.

Вторая мазнула по мне цепким взглядом, успев оценить рост, плечи и перчатки, после чего мгновенно спрятала глаза.

Третья держалась спокойно, не выказывая ни испуга, ни кокетства.

Три девицы под окном, чтоб их…

Они рассредоточились у окна и столика. Ни одна не проронила ни звука. Они смотрели на меня, а я на них. Негласные смотрины? Прелесть двора в том, что ты участвуешь в игре еще до того, как тебе объяснят правила.

И только после появилась Мария Федоровна.

Она двигалась неспешно, окружающие подстроились под ее ритм. Вдовствующей императрице не нужно было повышать голос. Ее власть держалась на том, что каждый в этой комнате на генетическом уровне знал свое место.

Я склонился насколько требовал этикет.

Императрица плавно повернулась к девицам. Жест получился домашним. Тихоня опустила голову еще ниже. Любопытная стрельнула в меня глазами. Спокойная даже не моргнула, отчего напрягла меня.

Я только и успел мысленно выписать Элен персональное проклятие.

Мария Федоровна ласково улыбнулась и припечатала:

— А вот и жених приехал.