Глава 2

— Это как раз в твоих силах, — добавила она.

Элен определенно умела заинтриговать. Наверняка речь пойдет о доме — эта стеклянная крыша уже успела масштабно расползтись у меня в голове. Возможно, она собиралась попросить еще раз взглянуть на планы, помочь с обустройством одной из комнат или придумать что-нибудь эдакое для внутреннего двора, раз уж мой язык забежал вперед мыслей.

Элен выдохнула и заявила:

— Я хочу, чтобы ты стал моим душеприказчиком.

Брови сами поползли вверх. Душеприказчик? Человек, принимающий на себя всё, что остается после, исполняющий последнюю волю. Когда пышущая здоровьем женщина произносит подобное в теплой гостиной собственного, только что поднятого из пепла особняка — это как минимум странно. Речь явно зашла о весьма вероятном и скором конце.

Пауза затянулась. Лицо Элен оставалось серьезным. Я подался вперед.

— Я правильно услышал?

— Да.

— Ты шутишь?

— Если со мной что-то случится, — вновь выдохнула она. — Именно ты лучше всех справишься с моими делами.

Я сжал свою трость. Впервые захотелось ею воспользоваться в качестве розог. Я даже опустил взгляд на «предмет», который должен был быть подвергнуться наказанию.

«Если со мной что-то случится» отлично подходит для напутствия перед долгой дорогой, родами или зимней переправой — ширма для желающих спрятать истинное положение дел.

Однако Элен слишком молода для абстрактных рассуждений о смерти. Восстанавливая этот дом, она работала на будущее — свое и своих людей. Следовательно, столь внезапный разговор о душеприказчике продиктован вполне осязаемой угрозой.

Она всерьез готовится к физическому устранению, раз уж заранее распределяет наследство и людей. Ссылкой или разорением тут не пахнет.

Иллюзия мирного вечера с обсуждением стеклянных крыш и печного отопления рассыпалась. Предо мной сидела загнанная в угол жертва.

Вокруг этой дамы всегда крутилось слишком много нужных людей и своевременных сведений. Близость к Юсуповым. Она явно много знала. При этом ее могли прикрывать имперские ищейки. Вывод напрашивался паршивый: раз персона с таким ресурсом переходит от планов по спасению к составлению завещания, петля затянулась туго.

Я рывком поднялся.

— Элен, — собственный голос послышался чужим. — Объясни-ка одну вещь. С какой стати ты вообще затеяла этот разговор?

Она тоже поднялась.

— Ты единственный человек, которому я доверяю подобное.

— Ты отвечаешь на вопрос «почему я». Меня же интересует «почему сейчас».

Мимолетный взгляд в сторону окна сдал ее. Искренность требует более долгого зрительного контакта.

— Сейчас дом восстанавливается, — ответила она. — Мои люди вернулись. Бумаги собраны. То, что следовало решить на случай…

Она осеклась.

— На случай чего?

— На случай беды.

— Какой еще беды?

Я сдержал свое раздражение. В такие моменты давить не стоит, человек либо выкладывает всё сам, либо наглухо запирает двери.

— Ты многого не знаешь, — произнесла она.

Вот тут меня прорвало. Очевидная истина, конечно. Разумеется, я был не в курсе ее тайных дел. Меня вывела из себя формулировка.

— Замечательно, — процедил я. — Ради такого заманчивого вступления стоило предлагать мне роль душеприказчика.

— Я предлагаю тебе доверие.

— Ошибаешься. Ты предлагаешь последствия.

Элен вздернула подбородок, явно готовится к баталии, отбрасывая уловки и дипломатию.

— Иногда границы между ними стираются.

Я заставил мозг включить логику, отбросив эмоции. Кто источник ее страха? Юсуповы? Вряд ли. Двор? Вполне вероятно. Сперанский? Возможно. Псы императора? Хрен редьки не слаще. Перебор вариантов приводил к единственному выводу: дама подобного статуса назначает душеприказчика исключительно при наличии нацеленного в лоб ствола. Значит нужно узнать источник опасности.

— Ты считаешь опасность смертельной?

Элен сцепила руки. Взгляд скользнул по разбросанным чертежам, остывающему чаю, заснеженному окну — осколкам нашей недавней, уютной беседы. Вернувшись к моему лицу, ее глаза излучали упрямо впились в мое лицо.

— Да, — проронила она.

Вот так вот, Толя. Элен готовится к реальному, физическому удару. Сроки и форма нападения могут варьироваться, но ожидание угрозы абсолютно серьезно. Приходится взглянуть на хозяйку дома совершенно другими глазами.

— Тогда выкладывай начистоту. Чего ты боишься?

Ответ задерживается, она явно взвешивает слова.

— Неосторожности, — наконец произносит она. — И того, что после моего ухода определенные вещи достанутся стервятникам.

— Чьей именно неосторожности?

— Любой. Моей, чужой… При нынешних раскладах граница стирается.

Пальцы с силой сжимают саламандру на трости. Может все же поступиться своими принципами и хорошенько взгреть по пятой точке?

— Давай без этих словесных кружев. Время не то.

— Какой же тон прикажешь выбрать?

— Тон человека, который поручает мне разгребать пепелище своей жизни после собственной кончины.

Тонкая морщинка пролегает между ее бровей. Исключительно от раздражения — я бесцеремонно вытащил на свет то, что она так старательно прятала.

— Прямым текстом о смерти речь не шла.

— Смысл ничуть не изменился.

Я отворачиваюсь и подхожу к окну, скольжу взглядом по темному двору, после чего резко разворачиваюсь.

— Элен… Объясни…

Тяжелый вздох выдает ее с головой, этот разговор стоит ей поперек горла. Причем именно из-за моей вовлеченности. Случайному визитеру легко скормить полуправду, но со мной подобный фокус обречен на провал.

— Существуют обстоятельства, требующие тишины, — произносит она глухо.

— Запрещено или невыгодно?

— Григорий, прекрати давить.

— Тогда перестань требовать от меня согласия на роль гробовщика.

Ее глаза вспыхивают.

— Я не этого прошу!

— Чего же тогда?

— Шага навстречу. Безоговорочного принятия.

На мгновение я теряю дар речи. Безоговорочного? По ее логике, она вывалила на стол проблему, а я, вместо поддержки, устроил ей допрос с пристрастием. Но ведь проблема заключалась в другом, в устранении первоисточника.

Кто мог ее так напугать? С кем она в близких отношениях? Юсуповы? Да нет, они способны на интриги, финансовые капканы и придворную грязь в промышленных масштабах. Тем не менее, довести женщину такого калибра до мыслей о завещании им вряд ли по зубам. Да и глупо, вряд ли она может им чем-то угрожать. Или может?

Ладно, кто еще? Отец? Абсурд. Родительский гнев имеет совершенно иную природу.

И тут меня озарило.

Пожар.

До этой секунды уничтожение особняка казалось мне банальной местью за строптивость, попыткой осадить слишком самостоятельную особу. А что, если полыхнувшее здание было последним китайским предупреждением? Выходит, неизвестный враг уже переступал порог с факелом в руках.

Опираясь на трость, я подаюсь вперед.

— Пожар…

— Прекрати строить домыслы на пустом месте!

Сказав это, она спрятала взгляд. Значит, я прав. Она вдруг посмотрела на меня прямо:

— Некоторые знания смертоносны!

— Какая трогательная забота! Вручить человеку ключи от своей жизни на случай скорой гибели и одновременно печься о его душевном покое? Серьезно?

Кажется, меня занесло. Но тут уж ничего не поделаешь. Взрослая девушка, а толком все объяснить — не хочет. Пальцы до боли сжали трость, подавляя дикое желание схватить женщину за плечи и физически вытрясти из нее скрываемое имя.

— Я доверяю тебе, — заявляет Элен. — Но допрос в мои планы не входил.

— Как и в мои — хоронить тебя.

— Правила этой игры скрыты от тебя.

— Снова эти двусмысленные фразы. Просвети убогого.

— Это невозможно.

— Перевожу на русский: нет желания. Так?

Вспыхнувшая в ее глазах ярость на долю секунды вызывает укол совести. Впрочем, я уже не добьюсь от нее ничего. Уперлась.

Элен выдерживает мой взгляд с пугающим спокойствием. Для человека, только что прижатого к стенке крайне неудобной правдой, у нее чересчур ровное дыхание.

— Ты многого не знаешь.

— Так просвети.

Разум заранее приготовился к очередной порции словесного тумана, к полунамекам, вызывающим лишь раздражение. Однако она виртуозно проигнорировав прямой вопрос, вытащила из рукава фигуру такой силы, что я по-настоящему поразился.

— На новогоднем балу ты получишь титул барона. Из рук самого государя.

Слова вроде простые, но мозг наотрез отказался складывать их в осмысленное предложение.

— Чего?

Элен хмыкнула.

— Именно об этом я и говорю, — уже улыбаясь заявила она. — Твоя осведомленность оставляет желать лучшего.

В черепной коробке на полном ходу столкнулись два встречных поезда. В первом — ее страх, недавний поджог и упрямое молчание. Во втором — эта буднично брошенная новость.

Барон. Серьезная ступень. До древних княжеских гнезд и сиятельных графов мне как до Китая… Тем не менее, это весьма солидный ранг. С обладателем подобного титула нельзя просто отмахнуться фразой в духе «знай свое место, мастеровой». Для человека моего происхождения это невероятный скачок, гарантирующий высшему обществу затяжную изжогу.

Судьба прошения императрицы виделась мне унылой одиссеей по пыльным канцеляриям. Бумаги там обычно лежат годами, ожидая, пока их сожрет очередная война, новый фаворит или чиновничья дурь. Я искренне полагал, что дело потонет в бюрократическом болоте.

А тут — новогодний бал. Личное пожалование Александра.

Взгляд снова сфокусировался на собеседнице. Губы сами разъехались в кривой усмешке. Злость никуда не делась, просто теперь к ней примкнуло изумление.

— И кто же посодействовал всему этому?

Элен села.

— Вдовствующая императрица. Великая княжна. Сперанский.

Вот так. Где-то глубоко внутри шевельнулось постыдное, совершенно мальчишеское тщеславие. Меня официально тащили наверх, при полном параде, на глазах у всего двора вручая титул. Но столь стремительное возвышение означает готовность конкретного плана на мой счет.

Я сел рядом с Элен. Она благоразумно хранила молчание.

— Барон, — медленно выкатил я слово, пробуя его на вкус. — Сюрприз так сюрприз.

Разум работал на максимальных оборотах. Я практически забыл про завещание, поджог и смертельную угрозу. Точно! Это она так съехала с темы? Ювелирно сработано.

Мой взгляд сфокусировался на ней. Передо мной сидел чертовски опасный, хладнокровный тактик, уводящий беседу в сторону.

— Снимаю шляпу перед твоим мастерством перехватывать инициативу.

Элен выдерживает взгляд с пугающим хладнокровием. При иных обстоятельствах подобная выдержка вызвала бы искреннее восхищение. Сейчас же она лишь подливает масла в огонь. Новость о баронстве абсолютно реальна. Подобными козырями не разбрасываются ради красного словца. Элен мастерски перехватила управление беседой, заставив меня послушно пойти следом.

Блестящий ход. Возвращаемся к исходной точке.

— Ладно, — я хмыкаю. — Назови источник угрозы.

Ответом служит затянувшаяся пауза. Впервые за вечер безупречная броня дает крохотную, едва заметную трещину. Осанка и голос остаются теми же. А вот глаза предательски скользят вниз, к разбросанным чертежам, чашке, золотому браслету — куда угодно, минуя мое лицо. Второй раз за вечер.

Я встаю и направляюсь к двери. Что ж, я найду ответы на свои вопросы.

— Григорий.

Я останавливаюсь.

Стоя спиной к женщине, которая готовится умереть, я вдруг понимаю, как смешно и страшно повторяется природа человеческого сплава, сколько бы веков ни прошло.

Чего она сейчас от меня ждала? Чего добивалась весь этот проклятый вечер, выкладывая на стол баронские титулы, как дешевую позолоту, чтобы отвлечь внимание от главного?

Ей нужно было одно короткое «да».

Она хотела получить гаранта, который возьмет на себя ее дом, людей и тайны. Ей нужна была иллюзия контроля над собственным концом. Комфортная мысль, что после удара все останется лежать ровно. Элен требовался понимающий зритель, который молча примет ее трагичный сценарий.

Усмешка сама кривит губы. Дьявол, как же это узнаваемо.

Я вспомнил свое прошлое. 21 век, Питер, тесная кухня, гудящий холодильник и тусклый свет. За столом сидит женщина — лицо уже стерлось под амальгамой времени, осталась только суть. Она крутит в руках чашку с остывшим кофе и плачет от бессилия. Рассказывает про ублюдка-начальника, про какую-то интригу, загоняющую ее в угол.

Что делал я тогда? Ровно то же, что и сейчас. Я мгновенно доставал внутреннюю лупу. Оценивал излом ситуации. И тут же выкладывал на стол инструменты: план, алгоритм, инструкции, как мы завтра вырежем эту проблему под корень.

И получал в ответ полыхающий яростью взгляд и разбитую о раковину чашку. «Я не просила тебя ничего решать! Я не просила тебя ломать им кости! Мне просто нужно было, чтобы ты меня обнял и выслушал! Почему ты всегда пытаешься всё чинить⁈»

Два столетия разницы. Сменились костюмы, конные экипажи вытеснили автомобили, вместо офисных клерков интригуют дворяне, а освещение поменяло электрический неон на мерцающий воск. Однако базовая человеческая химия осталась совершенно такой же. Женская природа неизменно требует эмоционального резонанса. Ей жизненно необходимо, чтобы партнер просто шагнул в ее темноту, сел рядом, разделил эмоцию и принял ее боль, категорически избегая немедленных попыток тащить ее к свету. Мужская психика устроена грубее и прагматичнее. Мой мозг сразу видит перед собой сломанное изделие. Мне нужно немедленно взять кусачки, зажать проблему в тиски, вытравить едкой кислотой гнилое звено, отсечь почерневший металл и жестко спаять цепь заново. Сочувствовать поломке бессмысленно — поломку следует устранять.

Там, в моем будущем, ценой подобной мужской «глухоты» становился банальный бытовой скандал, разбитая об раковину посуда, молчание по утрам и закономерная ночевка на жестком диване в гостиной. Урон исчислялся парой потраченных нервных клеток и испорченным настроением. Здесь же ценой ее возвышенного «принятия ситуации» станет иное. Элен виртуозно, с истинно аристократическим изяществом разыгрывает ту же самую древнюю женскую партию: «просто будь на моей стороне, держи меня за руку и ни во что не вмешивайся». Разница заключается исключительно в масштабе угрозы. Вместо истеричного начальника-самодура или коварных сплетниц-подруг в ее тени маячит вполне реальный убийца. Фигура без лица, держащая наготове смертельную дозу мышьяка, взведенный пистолет или факел для очередного поджога усадьбы.

Она всерьез ожидала от меня покорного понимания? Видимо рассчитывала, что я оценю ее положение, склоню голову перед неизбежным и смирюсь с ролью пассивного наблюдателя. В ее картине мира я должен был превратиться в благородного, скорбящего душеприказчика, который бережно принимает ключи от тайников, клянется сберечь наследие и потом красиво стоит у ее гроба, гордясь оказанным доверием.

Фатальная ошибка. Я — насквозь протравленный цинизмом мастеровой. Я физически лишен способности эстетически любоваться красивыми трещинами в людях. Моя профдеформация напрочь исключает пассивное созерцание. Если золотая оправа гниет и грозит выпустить драгоценный камень — я кидаю ее в раскаленный тигель на переплавку. Если сложный пружинный механизм сбоит, угрожая разрушить всю конструкцию — я разбираю его до мельчайшего винтика, выкидываю дефектную деталь и собираю заново. Мой разум функционирует исключительно по законам сопротивления материалов. Он категоричен на уровне базовых рефлексов, не способен принять и обработать задачу формата «посиди тихо рядом, пока меня методично убивают». Для меня это равносильно тому, чтобы стоять с засунутыми в карманы руками и смотреть, как под гидравлическим прессом медленно крошится уникальный бриллиант.

Я не стану бархатной подушкой для ее посмертной славы. Пусть я буду казаться ей упрямцем, ломающим ее изящную аристократическую жертвенность. Плевать. Если придется — я выверну наизнанку весь двор, по крупицам вычислю ту дрянь, что тянет к ней руки.

Просить прощения у живой, полыхающей от злости Элен за то, что я влез в ее тайны, приятнее, чем вырезать правильные даты на ее красивом мраморном надгробии.

Я выхожу.

Дверь за мной сильно хлопает, это не намеренно, просто нервишки сдают.