Глава 3

Возвращение в ювелирный дом подлило масла в огонь моего скверного настроения. В передней стояло тепло, из глубины доносился рабочий шум, по лестнице прошуршала чья-то юбка, со стуком задвинулся ящик стола. Вечерняя «Саламандра» давно перестала зависеть от перепадов моего состояния. Обитатели дома даже не догадывались: внешне я еще кое-как держусь, но внутри…

Сбросив шубу на руки слуге, я прошел зал и поднялся по лестнице в кабинет. Совершенно без всякого дела. Заметив через приоткрытую дверь, своего компаньона, я ввалился к ней.

По вечерам Варвара Павловна возвышалась над баррикадами из бухгалтерских книг, счетов, записок и образцов камня. Каким-то мистическим образом эта бумажная лавина сама стекалась к ней на стол. Удивительная женщина: любая другая утонула бы в этой рутине. Меня в подобной куче макулатуры сразу тянет сравнить со скрягой, придавленным собственным золотом. У нее была хватка управляющей большого поместья, привыкшей виртуозно жонглировать людьми и цифрами.

Подняв взгляд от бумаг, она оценила мой помятый вид. После обычных светских визитов к дамам лица выглядят иначе.

Впрочем, вопросов не последовало. За эту тактичность я готов был доплачивать ей золотом.

— Хорошо, что вы пришли, — произнесла она. — Я как раз хотела вас поймать до ужина. По гранильной работе результаты года превзошли мои ожидания. И по «Саламандре» тоже.

Опустившись в кресло напротив, я сделал над собой усилие, чтобы просто усидеть на месте. Останься я на ногах — непременно начал бы мерить шагами кабинет.

Варвара тем временем перевернула страницу и заговорила своим фирменным спокойным тоном.

— Судя по последним записям, мелкая работа наконец-то оживилась. Хлопот с ней, разумеется, больше, чем реальной прибыли, зато это направление перестало тянуть нас в убыток. Крупные камни идут тяжелее: требуется твердая рука и верный глаз, чего половине наших нынешних огранщиков явно недостает. Тем не менее дело сдвинулось. По ювелирным заказам результаты вполне приличные: закрыты два старых счета, взят новый заказ с солидным авансом. Один проект я временно отложила — за красивыми словами заказчика просвечивает откровенно пустой кошелек.

Звуки ее голоса исправно достигали моих ушей. Во всяком случае, я должен был слушать. Смысл фраз кое-как улавливался, правда слова пробивались сквозь вязкий слой моих собственных назойливых мыслей. Управляющая рассуждала о доходах, мастеровых, кадрах в Архангельском… Я машинально кивал.

— Из Архангельского, пожалуй, можно будет вернуть двух человек, — продолжала она. — Звезд с неба не хватают, дело свое знают туго. Еще троих пока не трогаем. Там ведутся работы, бросать которые на полдороге категорически нельзя. Снимем их сейчас — сами же потом будете ругаться.

— Да, — бросил я.

— Нет, — отозвалась она, даже не оторвав взгляда от гроссбуха. — Не «да». Вы витаете в облаках, Григорий Пантелеевич.

Я промолчал.

Отложив ручку, Варвара Павловна сцепила пальцы в замок.

— Что стряслось?

Я хмыкнул.

— Ничего такого, о чем имело бы смысл говорить.

Она улыбнулась.

— Постарайтесь изображать внимательного слушателя чуть убедительнее.

В другое время эта пикировка заставила бы меня усмехнуться. Сейчас я просто провел ладонью по столешнице, пытаясь собрать расползающиеся мысли воедино.

— В приемную требуются дополнительные люди, — перешла она на рубленый, деловой слог. — Одной Лавуазье с помощницами скоро станет мало. Поток писем растет. Просителей — тоже. Необходим еще один клерк на книги, иначе начнем срывать сроки. И вот еще, что касается Архангельского…

— Алексей Кириллович будет сегодня? — перебил я.

Варвара Павловна осеклась. Просто замолчала, словно я бритвой полоснул по самой ткани деловой беседы.

Вышло по-хамски.

— Прошу прощения, — я чуть подался вперед. — Честное слово, я вникаю в ваши цифры. Просто мне необходимо с ним увидеться.

Ее взгляд потеплел.

— Скоро он заедет за мной, — ответила она после паузы. — Уже поздно, так что ждать осталось недолго. К чему такая спешка?

— Мне надо с ним поговорить.

Она выдержала еще несколько секунд зрительного контакта, после чего с легким хлопком закрыла книгу.

— Ясно.

В этом слове прозвучало столько понимания, что язык сам чуть не развязался. Однако вываливать историю с Элен без предварительного разговора с Воронцовым было нельзя. В этом клубке сплелось слишком много нитей, концы которых от меня пока ускользали.

— Если вы не сочтете это навязчивостью, — произнес я уже осторожнее, — я бы поехал с вами. Разумеется, безо всяких светских визитов. Исключительно ради срочного разговора с Алексеем Кирилловичем.

Варвара Павловна слегка прищурилась.

— «Безо всяких светских визитов», — повторила она. — Весьма удачная оговорка. Стало быть, дело и впрямь не терпит отлагательств.

— Именно так.

— А если я сошлюсь на поздний час, неприличия и наш статус людей семейных?

— Тогда я разобью здесь лагерь в ожидании его приезда и, подозреваю, безнадежно испорчу вам остаток вечера.

Варвара Павловна залилась смехом.

Поднявшись из-за стола, она подошла к шкафчику, убрала стопку бумаг и, уже повернувшись ко мне спиной, бросила:

— Поедем. В нынешнем состоянии толку от вас здесь все равно никакого. А то будете слоняться по коридорам и заражать наших людей своей мрачностью.

— Звучит почти как материнская забота.

Она фыркнула. В такие минуты, прекрасно осознавая мое паршивое состояние, управляющая избегала жалости.

Я все же попросил ее продолжать деловой разговор, обещал вслушиваться. А то некрасиво выходило.

Она вернулась к столу, я заставил себя вслушиваться в каждое слово. Банально заела совесть. Ювелирный дом дышал: дело расширялось, деньги крутились, станки работали. Удивило то, что некоторые ремесленники приходили и просили дать разрешение на создание «саламандровского» стиля, который я называл «русским». Какой-то зародыш франшизы или же просто ювелирной школы.

Пока звучали цифры, в голове родилась мысль. Вся эта махина — счета, сапфиры, мануфактура, подмастерья — продолжит существовать, даже если через пару недель на меня действительно рухнет баронский титул. Герб на карете не поможет огранить алмаз, не сведет дебет с кредитом и не заставит нерадивого поставщика привезти сырье вовремя. Отличный, между прочим, якорь.

— При сохранении текущих темпов, — подытожила Варвара Павловна, — к весне можно планировать расширение, а может быть и создание «Саламандры» в Москве. Я бы, впрочем, предпочла сначала пережить зиму и судить по итогу.

— Здравый подход.

Во дворе захрустел снег под тяжелыми колесами экипажа. Развернувшись к окну, я уставился в темноту.

Варвара не упустила этот момент.

— Ну вот, — произнесла она, поднимаясь. — За мной прибыли.

Поправив шаль на плечах, она окинула стол финальным взглядом, словно ставя точку в сегодняшнем деловом дне, и направилась в переднюю. Я двинулся следом, опираясь на трость.

Воронцов материализовался в дверях. Припорошенные снегом плечи, морозная свежесть от воротника, цепкий, живой взгляд. Коротко поприветствовав Варвару Павловну, он перевел глаза на меня.

— Григорий Пантелеевич, — произнес он.

— Алексей Кириллович, — кивнул я. — Вторжение с моей стороны выглядит наглостью, тем не менее, я вынужден напроситься к вам в попутчики.

Его внимательный взгляд задержался на мне дольше рамок светского этикета, но ровно столько, сколько требовалось для оценки ситуации.

— Что ж, — резюмировал он. — Выдвигаемся вместе. Физиономия у вас и впрямь не располагает к переносу бесед на потом.

— Премного благодарен.

Пока суетились слуги, на крыльце возник Иван. Этому человеку лишние инструкции отродясь не требовались. Он взгромоздился на козлы. Его немигающий взгляд просканировал двор так, что любая гипотетическая шпана предпочла бы раствориться в соседних подворотнях без напоминаний.

Мы разместились в карете. Теплый дом скрылся в зимней темноте. Мелькнула малодушная мысль — вот бы так же легко оставить на заснеженной мостовой все услышанное сегодня от Элен.

Увы, некоторые разговоры едут с тобой невидимым пассажиром, сколько ни тряси головой.

Мерный стук колес действовал убаюкивающе. За окном мягко кружил снег, тусклая цепочка уличных фонарей скользила по стеклу.

Начало пути прошло в молчании — на редкость комфортном, рабочем. В их компании было комфортно. Внутренняя тревога перестала метаться загнанным зверем.

Тишину нарушил Воронцов:

— Я, между прочим, отыскал Фигнера.

Прозвучало это настолько буднично, словно речь шла о должнике, наконец соизволившем вернуть пять рублей.

Я дернулся.

— Нашли?

— Да. Человек он, прямо скажем, крайне специфический. На линии фронта его искать сподручнее, чем в мирных декорациях. Однако вы просили — я взял вопрос на себя.

Впервые за весь вечер грудная клетка расширилась от нормального вдоха. Фигнер из абстрактной галочки превратился в реальный актив. Редчайший случай: заброшенная наудачу удочка принесла отличный улов прямо в руки.

— Алексей Кириллович, — произнес я совершенно искренне. — Моя вам глубочайшая признательность.

Он едва заметно усмехнулся:

— Попридержите благодарности. Вдруг он придется вам не по вкусу.

— Есть предположения, что мы сойдемся взглядами.

— Вполне вероятно. Не знаю зачем он вам сдался. Но мне даже интересно что из этого выйдет. Устроим знакомство на новогоднем балу у императрицы.

— Насыщенный будет вечер, — сказал я. — Очень насыщенный.

Воронцов взглянул на меня внимательнее.

— У вас уже есть иные причины так думать?

— Появились, — ответил я. — Есть сведения, что на этом же балу мне собираются пожаловать баронство.

Последнюю фразу я бросил нарочито небрежно, впившись взглядом в лицо графа. Крайне любопытно наблюдать реакцию людей его калибра на подобные вбросы. Воронцов в своем репертуаре. Информация просто легла в нужную ячейку.

Этого мне было достаточно.

— Что ж, — отозвался он. — Слухи традиционно опережают курьеров. Пожалуй, на этот раз они чертовски близки к истине.

Никаких банальных «быть не может» или «откуда вести». Ожидаемый факт. Эта деталь укрепила мою уверенность: человек, воспринимающий баронство Саламандры как должное, читает политическую раскладку на несколько ходов вперед.

Реакция Варвары Павловны разительно отличалась. В глазах вспыхнула абсолютно неподдельная искренность.

— Это правда? — переспросила она. — Я готовилась к многолетней осаде бюрократических бастионов. Или вообще к тихому погребению дела.

— Мои прогнозы были аналогичными, — кивнул я. — Оттого новость и звучит несколько… бодряще.

— Бодряще? — управляющая покачала головой. — Оставьте, Григорий Пантелеевич. Это настоящая высота.

В ее словах сквозил искренний триумф. Для нее титул означал винтик в придворном механизме. Это была наша общая победа. Венценосный итог всех пробитых лбом стен, выдержанных ударов и отвоеванного права смотреть людям в глаза, не опуская головы.

От ее воодушевления дышать стало еще легче. Сам-то я давно разучился воспринимать подобные подарки судьбы без параноидальной оглядки.

Баронство — весьма увесистый аргумент. Далеко не декоративный бантик на лацкане. Для выскочки вроде меня подобный титул работает как пропуск в закрытый клуб. Ниже графского уровня, разумеется. Слава богу! До графской важности мне не хватает ни родословной, ни выдержки, ни желания соответствовать. Тем не менее на этой ступени твое мнение уже нельзя безбрежно смахнуть со стола вместе с гранильной пылью. Окружающим придется прислушиваться, прежде чем воротить нос от моего происхождения.

Людей моего склада крайне редко выдергивают наверх из чистого эстетического удовольствия. Раз социальный лифт летит с такой скоростью, значит, наверху уже подготовили конкретное рабочее место.

Карета тем временем уже закладывала вираж к особняку Воронцова. За стеклом продолжала кружить метель, свет фонарей выхватывал из полумрака темную обивку сидений. Я еще раз мысленно отметил, как спокойно Воронцов встретил известие о баронстве, и окончательно решил, что не ошибся с адресом сегодняшнего разговора.

Особняк Воронцова встречал своих хозяев. В прихожей царило приятное тепло, приглушенный свет ложился на ковры. Невидимая прислуга материализовалась в нужный момент. Скинув шаль, Варвара Павловна сразу перехватила бразды правления — по полному праву хозяйки дома. В глубине коридоров тут же ожили двери, зазвучали приглушенные голоса, зазвенело столовое серебро.

Обернувшись к мужу, она распорядилась:

— Я займусь ужином. Вы пока побеседуйте. Однако, ради всего святого, обойдитесь без превращения гостиной в боевой штаб.

— Постараемся, — отозвался граф.

Я промолчал. Запал для светских пикировок иссяк окончательно. Опереться обеими руками на набалдашник-саламандру было легче, чем выдавливать из себя ответную шутку.

Задержав на мне проницательный взгляд, Варвара Павловна удостоверилась в нешуточности моего визита. И тут же удалилась, на ходу раздавая лаконичные указания слугам.

Хозяин проводил меня в небольшой кабинет, явно предназначенный для бесед тет-а-тет. Функциональное пространство, лишенное декоративной пышности: массивный стол, удобные кресла, географические карты на стенах, полки с книгами да пара строгих папок. Плюс графин с двумя бокалами. Отличное место для умственной работы.

Плотно притворив дверь, Воронцов перешел прямо к делу:

— Слушаю.

Устроившись в кресле, я положил трость на колени. Граф предпочел остаться на ногах, опершись ладонью о край столешницы.

— Дело касается Элен.

Ни единого дрогнувшего мускула.

— Внимательно слушаю.

Мой доклад вышел максимально сжатым. Просьба стать душеприказчиком. Инструкции насчет дома, бумаг и людей, звучавшие как предвестие скорой катастрофы. Мой прямой вопрос об источнике угрозы и ее молчание в ответ. Закономерный итог: недавний пожар оказался логичным звеном в этой цепи, прямым следом чужого вмешательства.

Выслушав меня, Воронцов наполнил бокалы рубиновым вином и опустился в кресло напротив.

— Далеко же ты зашел.

— Звучит так, будто я свернул не в тот переулок из праздного любопытства.

Сделав глоток, он не сводил с меня глаз.

— Порой именно умение сопоставлять факты заставляет человека чувствовать себя крайне неуютно.

— Алексей Кириллович, — поморщился я. — Оставим изящную словесность. По твоему лицу отлично видно: мои слова тебя совершенно не удивили.

— Совершенно верно.

— Следовательно, ты владеешь большим объемом сведений.

Он отвесил легкий полупоклон.

— Чего ты хочешь?

— Для начала — перестаньте смотреть на меня как на случайно забредшего за кулисы зрителя, которого нужно вежливо выдворить обратно в зал.

Воронцов усмехнулся. Я добавил:

— Угроза Элен реальна? Мои опасения имеют под собой почву?

— Угроза реальна.

Выдох получился долгим. Парадокс: подтверждение скверной догадки всегда приносит странное облегчение.

— Значит, поджог…

— Списывать его на пьяную выходку было бы наивно.

— Даже так…

— Именно.

Он задумчиво посмотрел на меня.

— Алексей Кириллович, — сказал я, — давай без этого.

— Без чего?

— Без намерений отправить меня восвояси, дескать, я еще мал для взрослых игр. Я давно понял, что меня любят не за красивые глаза.

Он усмехнулся.

— Любят тебя действительно не за глаза.

— Тем более. И если уж целый граф Толстой сторожит мою тушку не из скуки, а ты сам уделяешь мне столько внимания, сколько не уделяют простому ювелиру даже в очень хорошем расположении духа, значит, я вправе хотя бы не играть в эти игры.

Воронцов покрутил в пальцах бокал.

— За Элен установлен давний присмотр. Ситуация контролируется. Мы тоже пытались вычислить источник врага-поджигателя.

Отличная формулировка. Осторожная, умная. Намного правдивее банального «она под наблюдением».

— И каковы результаты?

— Скромнее желаемых.

— Тем не менее этого хватило для исключения некоторых вариантов.

Его взгляд снова стал колючим.

— Чего конкретно ты опасаешься?

Пришлось озвучить самую мерзкую мысль, грызущую меня последние часы.

— Меня усиленно тянут наверх по лестнице. Возникает закономерное подозрение: государственная машина уже пустила в ход грязные методы. Поджоги, запугивание, шантаж.

Воронцов выслушал тираду в полном молчании. Затем отрезал:

— Эту версию можете смело сбросить со счетов, Григорий Пантелеевич.

Я даже моргнул. Перешел на официальный тон. Обиделся? С другой стороны, именно эту фразу я подсознательно жаждал услышать больше всего.

— Выходит…

— Выходит, упомянутая инстанция не имеет к этому инциденту ни малейшего отношения. Государственные механизмы работают совершенно иначе.

Я потер лоб ладонью, глядя в пол.

Отпустило. До этой секунды я всерьез опасался, что приближающаяся ко мне империя общается исключительно на языке горящих амбаров.

Естественно, мое состояние не укрылось от графа.

— Ты действительно подозревал подобный расклад?

— Подозревал. Заодно начал копить злость на весь существующий миропорядок.

— Миропорядок покамест держится в рамках приличий.

— Слабое утешение.

В кабинете стало тихо. За дверью кипела жизнь, звенела посуда, звучали шаги.

— И все же, — нарушил я паузу, — имени ты не знаешь?

— Знал бы — давно решил бы проблему.

Дверь кабинета распахнулась.

На пороге возникла Варвара Павловна. Обладая феноменальным чутьем, она безошибочно определила момент, когда пора нарушить покой мужчин.

— Господа. Надеюсь, судьбы империи успешно разрешены, а злодеи, мешающие нашему ужину, выявлены. Пожалуйте к столу.

Мы с графом синхронно поднялись. Что ж, я получил не все ответы, но немного полегчало от уже имеющихся сведений.

В столовой атмосфера преобразилась. Солидно сервированный стол без кричащей роскоши. Отличная еда — из той категории, что одним ароматом возвращает рассудок на место.

Разговор заскользил по безопасным рельсам: столичные сплетни, погода, грядущий бал.

Из особняка Воронцова я выбрался глубокой ночью, в момент, когда все важные слова произнесены, отличный ужин съеден, однако мозг отказывается отключаться, начиная пережевывать информацию уже против своего владельца.

Распорядившись подать экипаж, Воронцов попрощался. Иван материализовался рядом. Помог мне забраться в салон, ловко взмахнул на козлы к кучеру, и карета тронулась.

Первые четверть часа я честно пытался выстроить мысли в логическую цепочку. Тщетно. Факты не желали маршировать строем; они наскакивали друг на друга, путались, цеплялись за случайные детали и возвращались на исходную. В голове образовалась шумная толпа. В такие моменты мужику полезнее колоть дрова, а не трястись в рессорном экипаже по ночной столице. Полено, по крайней мере, раскалывается предсказуемо.

Петербургская ночь за окном изменилась, шквалистый ветер угомонился. Тонкий слой свежевыпавшего снега лежал чуть подсвечивая бисеринками. Лошади шли ровным шагом.

Внезапно карета затормозила. Это не предвещало ничего хорошего. Иван соскочил на брусчатку и распахнул дверцу.

— Затор, господин Саламандра! — доложил сверху кучер. — Телега опрокинулась, весь проезд завалило.

Я высунулся наружу.

Кучер не преувеличивал. Улицу наглухо перегородила завалившаяся набок тяжелая телега. Вокруг эпицентра аварии кипела суета: грузчики пытались собрать рассыпавшийся товар, извозчики орали на взмыленных лошадей, а добровольные помощники, по старинной традиции, только путались под ногами со своими бесценными советами. По обе стороны затора скапливались экипажи — перспектива разъехаться без мата и мордобоя стремилась к нулю.

— До дома рукой подать, — решил я, поудобнее перехватывая трость. — Прогуляемся.

Идею пешей прогулки Иван встретил без энтузиазма, что читалось по его каменно-непроницаемому лицу. Обладал он талантом молчать настолько красноречиво, что в этой паузе легко умещалась целая поэма неодобрения.

Лицо обдало морозной свежестью. Под сапогами приятно пружинил снег, улица заливалась светом фонарей — идеальные условия для моциона. Карету Воронцова пришлось оставить; кучеру и без нас забот хватало: как-то надо было развернуть оглобли в этой каше и доставить барское имущество в целости. Мы же двинулись вперед.

Буквально через несколько метров нас окликнул женский голос:

— Сударь! Умоляю, если нам по пути, спасите несчастную старуху от перспективы заночевать здесь.

Я обернулся, опираясь на саламандру.

Из застрявшей следом кареты выбиралась весьма примечательная особа почтенного возраста. В ее фигуре читалась невероятная собранность и жизненная энергия. Тонкие черты лица, цепкий, сканирующий взгляд, удивительная легкость движений. Держалась она с достоинством, лишенным плебейской суетливости или, наоборот, мещанской спеси. Очень интересная старушка.

— Куда направляетесь? — поинтересовался я.

— Совсем близко, — охотно отозвалась дама. — Судя по направлению, нам почти по пути. А останься я в этом дивном месте — боюсь, улучшу окружающим мастерство сквернословия.

Ироничная интонация заставила меня улыбнуться.

— Что ж, сударыня. Если пути совпадают — прошу следовать за нами.

— Премного благодарна. Меня зовут Шарлотта Кирхгоф. Я модистка.

Представилась она с такой чеканной дикцией, что в голову сразу закрались сомнения. Модистка? Вполне возможно. Но явно не из тех пустоголовых клуш, чей мир ограничен ленточками да перьями. Скорее, из породы серых кардиналов в юбке: шляпки шьются между делом, зато уши улавливают чужие секреты.

Иван вышагивал рядом, сохраняя уставное молчание. Неприязнь к случайной попутчице буквально фонила от его спины. И дело не в угрозе — просто порода у дамы оказалась чересчур мутной. Я, впрочем, разделял его скепсис. Однако ночь стояла тихая, а бросать пожилую женщину на морозе ради личного комфорта я не стал бы даже в самом отвратном настроении.

Мы двинулись вперед. Погода располагала к неспешной прогулке, да и после пробки улица была немноголюдной. Беседа завязалась легко, что странно. В подавляющем большинстве случаев случайные попутчики либо угрюмо отмалчиваются, либо немедленно вываливают на тебя всю свою подноготную. Эта же фрау выдавала информацию строго дозированно.

— Вы, сударь, явно не из праздных гуляк, — прищурилась она, бросив на меня косой взгляд. — И весьма раздосадованы необходимостью разминать ноги.

— Второе утверждение — в точку, — парировал я. — Первое сильно зависит от того с кем сравнивать.

— По сравнению с завсегдатаями салонов — вы трудяга.

— Согласитесь, это неплохо.

Я усмехнулся. Собеседница определенно вызывала симпатию.

— А ваши ночные променады в одиночестве — привычная практика?

— В столь поздний час, голубчик мой, люди либо заняты делом, либо влипают в неприятности. Я предпочитаю первое, хотя второе периодически навязывает свое общество.

— Мудро.

— Прагматизм. Возрастной.

— Возраст, как правило, добавляет осторожности.

— Тем, кому к старости удалось сохранить хоть что-то ценное.

Брошено мимоходом, легко. И все-таки, простая портниха так фразы не строит. Дело не в уровне интеллекта — умных простолюдинов хватает. Дело в речи. За этими формулировками угадывалась привычка вращаться в слоях, где ценится искусство намека.

— А вы, сдается мне, мою личность уже установили, — заметил я, пройдя еще полсотни шагов. — Не поверю, что вы с такой легкостью берете на абордаж первого встречного мужчину.

— Если бы я практиковала подобный абордаж, об этом судачил бы весь Петербург, — хмыкнула она. — Изначально я вас не признала. Но стоило кучеру окликнуть вас…

Хороша старушка, умеет греть уши.

Свернув в переулок, дама уверенно зашагала вперед, подтверждая близость своего жилища. Диалог неуловимо трансформировался из случайной трескотни в странную форму общения, когда навязанный попутчик выдает ровно столько нужной информации, чтобы ты не послал его к черту.

— В моем представлении, — продолжила Шарлотта Кирхгоф, — Саламандра должен был выглядеть важнее.

— Поясните?

— Более… монументально. Я бы сказала, со специфической гримасой профессионального отвращения, которая прирастает к лицу мастера после долгих лет общения с состоятельными идиотами.

— До вселенской мизантропии я пока не дослужился, — хмыкнул я.

— Прекрасный симптом. Значит, душа еще не покрылась коркой.

— Рассуждаете как специалист по мумификации душ.

Она зашлась смехом. Мы остановились перед аккуратным домом, не особняк, но и не хибара — добротное, крепкое строение с горящим фонарем над крыльцом.

— Мой дом, — объявила фрау. — Благодарю за эскорт.

Я приготовился отвесить дежурный поклон, как вдруг она встала на верхней ступеньке, резко обернувшись, вперила в меня взгляд такой силы, что вся легковесность предыдущей беседы испарилась, слетела как шелуха.

— Запомните, Григорий Пантелеевич, — произнесла она могильным тоном, — Вам необходимо жениться. И сделать это в кратчайшие сроки.

Я моргнул, решив, что у меня галлюцинации.

— Прошу прощения?

Она явно говорила серьезно.

— В противном случае вас ждет неминуемая гибель, — отчеканила она тем же бесстрастным тоном.

Развернулась, толкнула дверь и исчезла в прихожей.

Я остался стоять посреди заснеженного тротуара, вцепившись в трость. Несколько долгих секунд я сверлил взглядом закрытую дверь. Пытался классифицировать произошедшее. Старческий маразм? Идиотская шутка? Гадание на кофейной гуще?

Жениться. Иначе — гибель.

Дичь какая-то.

Только вот смеяться почему-то совершенно не хотелось.

Я медленно повернулся к Ване.

— Комментарии?

Иван уставился на крыльцо с сосредоточенностью человека, прикидывающего, с какого удара выбивается эта конкретная дверь.

— Ясно. Дама тебе не приглянулась.

Он скривил губы.

— Ее пророчества, полагаю, тоже, — добавил я.

Короткий, рубленый кивок. Исчерпывающая рецензия, большего и не требовалось.