Глава 4

Утром я проснулся раздраженным, злила старуха Кирхгоф. Каким-то непостижимым образом эта ночная чудачка залезла мне в голову, будто без ее «пророчеств» у меня мало забот.

Сев на постели, я растер лицо ладонями и криво усмехнулся. Хорош, нечего сказать, пережевываю эту полубредовую нелепицу, забыв о реальных делах.

Благо, дневной свет умеет быстро расставлять подобные вещи по местам.

После умывания и чашки кофе мистический морок съежился. Неприятный заусенец в памяти, конечно, остался, потеряв при этом власть над рассудком. Мало ли по Петербургу бродит любителей бросить в спину эффектную фразу и раствориться в тумане? Кто-то так забавляется, а кто-то просто обожает нагнетать таинственность, заставляя собеседника вариться в собственной паранойе.

Утренняя «Саламандра» жила своим ритмом. Из передней тянуло уличным сквозняком, в зале деловито шелестели бумагами. Мастерская бурлила симфонией: звоном инструмента, шорканьем, сдержанными спорами над новой оправой и чьей-то торопливой руганью. Рабочий шум отлично прочищает мозги.

Пройдясь дозором по владениям, я заглянул к мастерам. Выслушал Илью, клявшего строптивый нрав очередного минерала, раздал пару втыков по приему заказов, забраковал одну оправу, уточнил статус московской доставки. Через час «предсказания» казались чем-то нереальным. Стыдоба, право слово, позволил какой-то бабке сбить себя с толку.

Отмахнуться от дурного предсказания легко. А вот ситуация с Элен имела иную природу, пахло бедой. Опасность уже переступила порог, перейдя от намеков к прямым действиям. Размышляя об этом под стук маятника в кабинете, я приходил к единственному выводу: сейчас требовалась точка опоры.

Пытаясь сосредоточиться на текучке, я бессмысленно тасовал бумаги на столе. Постукивая тростью по полу, наворачивал круги по кабинету в поисках ответа на один-единственный вопрос: кто способен разглядеть ситуацию вокруг Элен полнее меня?

Воронцов? Вполне вероятно. Только этот лис якобы не знает. Возможно так и есть, ведь его осведомленность явно имеет свои пределы.

Сперанский? Слишком тяжелая дверь, чтобы толкать ее без серьезных последствий.

Кто тогда? Может Юсуповы что-то знают?

Назначать их крайними было бы слишком банально. Элен плотно вращается в их орбите, приближенность к этому дому обязывает Юсуповых понимать расстановку сил. Фигуры такого калибра смотрят на мир по-другому, их зрение — слухи, связи, долговые обязательства, зависимые люди и старые друзья. Родственники, подхалимы, доносчики образуют паутину. Знать каждую мелочь досконально они вряд ли могут, зато чуять направление ветра обязаны.

Вывод напрашивался сам собой: говорить надо с ними.

Искать подходы к Юсуповым, слава Богу, не требовалось. Борис давно перестал быть для меня абстрактным «молодым князем». С ним вполне реально общаться по-человечески, обходясь без словесной белиберды.

Нужно элегантно вырулить на тему Элен, выведать информацию, избежать риска подставить ее под удар чужого любопытства, да и самому не предстать идиотом, у которого личные мотивы написаны на лбу.

Стоило этой мысли оформиться, как мозг подкинул деталь: разговор предстоит на новогоднем балу.

Прикрыв глаза, я шумно выдохнул. Чудесная перспектива. Просто праздник какой-то.

На этом вечере свалится баронство. Значит, придется держать лицо, маскируя инстинкты человека, впервые допущенного к золотым стульям. Вдобавок Воронцов сведет меня с Фигнером. Между всем этим великолепием нужно будет выловить Юсуповых, выбрать момент для расспросов и умудриться не привлечь ненужного внимания. Вишенкой на торте служило полное отсутствие подарков для Вдовствующей императрицы и самого Государя.

Маячащее баронство можно временно задвинуть на задний план. Беседа с Юсуповыми также оставалась делом грядущих дней. Фигнер вообще требовал визуального контакта до начала любых маневров. Однако заявляться во дворец с пустыми руками точно не стоит. При дворе такое хамство обходится дороже злого умысла.

Перебирая в уме варианты, я закипал от знакомого профессионального бешенства. Классическая ловушка, когда концепция витает в облаках, она кажется гениальной. Приземляешь ее на бумагу — и лезут косяки. Слишком мелко, чересчур натужно, отдает неприкрытой лестью или откровенной сушью. Чересчур нарядно или, того хуже, чересчур умно.

Для императрицы просилась вещь камерная, согревающая памятью о семейных корнях. Здесь почва казалась вполне благодатной. С государем дела обстояли паршиво. Мужской аксессуар отторгает любую сладость и не терпит морализаторства. Вручать царю безделушку, обреченную умереть в темном ящике стола после пяти минут забавы, — верх непрофессионализма. Изо всех сил пытаться угодить тоже претило моему естеству; терпеть не могу это качество ни в людях, ни в своих работах. Я просто всегда делаю свою работу качественно, либо не делаю вовсе.

Я был в кабинете, когда пришел к мысли что пора придумать подарки. Глаза пытались зацепиться за что-то, чтобы разум начал разгоняться, повысил обороты. Требовался элегантный замысел, решающий целый спектр задач разом. Уместный, камерный для Марии Федоровны и веский, лишенный сувенирности для Александра. Предметы обязаны, пустить корни в их повседневности.

О как. Не слишком ли амбициозно? Я хмыкнул. Чем выше взлет, тем дороже дары.

Я с едкой иронией осознал абсурдность ситуации. Львиная доля моих усилий теперь уходит на интеграцию ювелирных изделий в чужие судьбы, причем так, чтобы избежать привкуса выслуживания. Замечательное развитие карьеры.

Тяжело опустившись в кресло, я сплел пальцы на столешнице. В сухом остатке — ноль рабочих идей.

Первая половина дня сгорела впустую, оставив после себя узел из проблем, сходящихся в одной точке — новогоднем балу.

Настоящее озарение редко застает тебя за рабочим столом, пока ты с надутым видом пытаешься вымучить нечто гениальное для императорского двора. Мозги от такого насилия обычно впадают в ступор, выдавая унылую посредственность одну за другой. Стоящая мысль всегда заходит с фланга. Она выбирает момент, когда ты окончательно махнул рукой на проблему, и встраивается в голову абсолютно естественно — будто только и ждала, пока хозяин перестанет тужиться и мешать процессу.

Я вышел из кабинета и спустился по лестнице. Проходя через главный зал «Саламандры», я краем уха зацепил разговор Варвары Павловны с мадам Лавуазье. Женщины скрестили шпаги из-за рождественского декора. Сжимая в руках пушистую еловую лапу, Варвара Павловна с пылом доказывала необходимость создать атмосферу праздника, изгнав из помещения дух коммерции. Лавуазье, разумеется, парировала с французской логикой: избыток зелени, лент и яблок превратит респектабельный салон в ярмарку.

Стулья уже скрылись под ворохом хвои, мотками тесьмы, подсвечниками и корзинами с сушеными яблоками. Рядом змеились шнуры — с их помощью француженка планировала точечно развесить декор там, где Варвара предпочитала брать масштабом.

Я встал на полпути, машинально погладив пальцем набалдашник трости.

Смолистый дух еловых веток ударил в ноздри, обойдя рассудок и напрямую дернув ниточки памяти. Хвоя, домашний очаг, зимние сумерки, звенящее детское ожидание чуда — все вырвалось единым, мощным потоком. Воображение дорисовало картину, собрав разрозненные зеленые фрагменты в могучее дерево.

Цельная рождественская ель в самом центре торжества. Мерцающая теплыми огнями, увешанная крошечными сокровищами, окруженная детьми. Воплощенный семейный уют, недостижимый для одинокого, баснословно дорогого бриллианта на бархатной подушке.

Моя резкая остановка не укрылась от Варвары Павловны.

— Что с вами? — насторожилась она. — У вас такой вид, словно мы сейчас получим запрет на любые украшения. Или, наоборот, приказ высадить здесь хвойную рощу.

Смотря сквозь зажатую в ее руке ветку, я улетал мыслями все дальше.

Ведь для человека моего времени ель тождественна самому понятию зимнего праздника. Здесь же я в упор не замечал очевидного, воспринимая хвою как сырье для настенных венков и гирлянд. Я упускал из виду стержень всей концепции.

В голове складывалась мозаика.

Во-первых, никакой эпатажности в этой идее нет. Немецкая традиция украшать дерево уже пустила корни, мне не придется тащить этот обычай из будущего за шиворот. Для императорской семьи, тесно связанной с прусским двором, такой жест органично ляжет на благодатную почву.

Во-вторых, исчезает привкус искусственной придворной лести. Ель символизирует семейный очаг, ее впускают в дом по велению сердца.

И, наконец, эта задумка разрубала мой подарочный гордиев узел так, что я даже хмыкнул вслух от удовольствия. Вместо очередной безделицы для Марии Федоровны и брутального аксессуара для Александра я предложу им ансамбль елочных игрушек для всей фамилии. Эдакий праздничный, камерный дар, в меру драгоценный и стопроцентно отражающий дух «Саламандры».

— Продолжайте спорить, дамы, — бросил я, перехватывая трость. — Вы обе сейчас натолкнули меня на отличную идею.

— Прикажете воспринимать это как комплимент? — изогнула бровь Лавуазье.

— Скорее как искреннюю благодарность, — хмыкнул я и поспешил к себе, пока они не потребовали детальных объяснений.

Оказавшись в кабинете, я ввалился в кресло и отпустил фантазию с поводка.

Через пару дней предстоит занятие в Гатчине. Не надо будет вылавливать императрицу по коридорам и просить аудиенции или выстраивать многоходовые речи. Тем более у меня есть право доступа к ней, но я не хочу разменивать его на такое. Вдовствующая императрица практически всегда присутствует на моих занятиях, поэтому после уроков можно будет побеседовать с ней и предложить идею установки елки. Если спросит про мотивы, расскажу про идею подарка — некуда будет деваться.

Пододвинув стопку бумаги, я принялся препарировать задумку. Чем украсить хвойные лапы? Обычные игрушки исключаются, каждый предмет обязан нести скрытую смысловую нагрузку.

Тонкостенные серебряные орехи. В парочку стоит встроить скрытые шарниры, спрятав внутри крошечный девиз, пожелание или фамильный вензель.

Миниатюрные птицы с эмалевым оперением, глубокие, благородные оттенки, оживающие в колеблющемся свете свечей.

Изящные рамки-медальоны под миниатюрные портреты или памятные даты.

Граненые хрустальные звезды в золотом и серебряном обрамлении, призванные дробить и множить пламя.

Крохотные корзинки, наполненные сердоликовыми и коралловыми яблоками.

Сбалансированные подсвечники-прищепки, сидящие на ветках и гарантирующие защиту от случайного пожара.

Строгие, лишенные приторной слащавости ангелы из чеканного серебра.

Для мальчишек — ювелирно исполненные барабаны, трубы, знамена и сабельки, требующие изящной проработки.

Ручка летала по листу. Я черкал, выписывал новые вводные на полях, физически ощущая, как перечень трансформируется в объемное, живое дерево.

Единый ансамбль, домашний язык символов — просто праздник, ждущий своего часа на еловых лапах.

Воображение рисовало законченную картину: мягкое мерцание, расширенные от восторга детские глаза, робкие шаги поближе к чуду. А на заднем плане — взрослые, изначально воспринимающие затею как пустяковую забаву, но втягивающиеся в процесс и выискивающие среди хвои новые сокровища.

В эту секунду фантом старухи Кирхгоф окончательно выветрился, отправившись на задворки сознания. Туда же стройными рядами проследовали остальные головные боли. Проблемы никуда не испарились. Однако над ними триумфально возвышалась радость творца, поймавшего за хвост отличный замысел.

В нашем ремесле скрыта колоссальная спасительная сила. Стоит стоящей идее лечь в руки, как окружающий хаос берет паузу. Мир может захлебываться от угроз, интриг и скверных вестей, однако лежащий на рабочем столе эскиз будущего шедевра возвращает тебе способность дышать полной грудью.

Окинув взглядом исписанный лист со схематичными набросками орехов, звезд и медальонов, я впервые за сутки почувствовал удовольствие.

Дорога в Гатчину прошла под мысленную обкатку готового плана. В дорожной сумке позвякивали мелкие инструменты, мотки проволоки и коробочка с простейшими заготовками. Требовалось занять мальчишек спокойным, механическим процессом, заставляя пальцы работать в обход языка. Подобные уроки обычно проходили на ура. Естественно, при условии хорошо начавшегося дня.

День, увы, изначально пошел вкривь и вкось.

Сама поездка выдалась отличной. Иван на козлах хранил свое фирменное молчание. Гатчина же немного портила настроение.

Тему рождественской ели подниму без витиеватых заходов, сразу после занятия.

Однако, переступив порог классной комнаты и окинув взглядом Николая, я мысленно скомкал все планы.

Мальчишка встретил меня спрессованной внутри себя злостью. Юный князь излучал ту мрачность, при которой любая ювелирная возня летит псу под хвост. Предложи я ему сейчас проволоку, он заупрямится на пустом месте или взбесится из-за собственных непослушных пальцев. Михаил, напротив, искрил любопытством, пожирая глазами мою сумку, правда на его одиночном энтузиазме далеко не уехать.

Я поздоровался со всеми сообразно этикету. Императрица сидела у камина.

Сбросив сумку на стол, я расстегнул ремень, а после небольшого раздумья, застегнул его обратно. Инструменты остались внутри.

Мария Федоровна заметила эту заминку. Она умела контролировать ход занятий без навязчивого надзора.

— Григорий Пантелеевич, — произнесла она. — Сегодня без железок?

— Сегодня, ваше величество, я предпочел бы разговор.

— Вот как. И какая тема?

Я импровизировал.

— Вещи, на которых держится дом.

Николай вскинул голову. Михаил тоже подобрался, бросая скорбные взгляды на запертую сумку.

Пристроив трость у ножки стула, я присел поближе к воспитанникам.

— Скажите мне, господа, почему одни династии процветают веками, тогда как другие трещат по швам на фоне полного финансового благополучия, порядка и громкого имени?

Михаил дернулся ответить первым, но старший брат его опередил:

— Из-за послушания. В одном доме старших уважают, в другом — игнорируют.

— Весомый аргумент, — кивнул я. — Что еще?

Подумав, Михаил предположил важность искренней доброты между взрослыми членами семьи. Горячее.

— Строгость и наследство — часть фундамента, — продолжил я, завладев их вниманием. — Зачастую железные скрепы вырастают из сущих, казалось бы, детских пустяков. Вырастая, человек внезапно осознает: именно эти милые странности сформировали его суть.

— Какие еще пустяки? — нахмурился Михаил.

— Самые разные. Особое блюдо в определенный день. Или какой-то ритуал поздравления старших, семейные словечки, передающиеся из года в год, либо реликвии, покидающие тайники исключительно по великим праздникам. Могучая фамилия опирается на общие привычки так же, как на древний герб.

Взгляд Николая сфокусировался. Отлично. В моменты подросткового бунта аппеляция к родовой гордости и памяти работает безотказно.

Я стравил им пару коротких баек. Одну — про старинный род, где смертельно рассорившиеся братья пошли на мировую ради сохранения дедовской традиции совместного застолья. Вторую — про семью, чье единство базировалось на крохотном ежегодном ритуале, выросшем из детской игры в священный долг.

— Получается, обычай стоит выше закона? — прищурился Николай.

— Для кровных уз — зачастую да. Закон диктует правила сверху. Обычай прорастает в человека изнутри, на уровне инстинктов.

Императрица, слушавшая почти отстраненно, нахмурилась.

— Вы пытаетесь убедить юношей в первичности мелочей при построении семьи?

— Я пытаюсь показать, ваше величество, способность этих мелочей превосходить по прочности любые декларации.

Во взгляде государыни мелькнуло явное одобрение. Мальчишки не совсем поняли мою фразу.

Михаил засыпал меня вопросами, а Николай даже позволил себе вступить со мной в полемику, доказывая существование откровенно идиотских традиций. Я охотно согласился, отметив, что глупый обычай неизбежно отмирает вместе с домом. Легкая усмешка Марии Федоровны служила лучшим индикатором: урок ей нравится.

И раз уж так удачно все складывается, моя импровизация пришла к логичному виражу.

— Существуют радостные, домашние ритуалы, — небрежно бросил я. — Удовольствие со временем превращающееся в родовую память. В некоторых немецких княжествах, к примеру, под Рождество принято ставить в комнатах ель.

— Прямо настоящую? — загорелся Михаил.

— Именно так.

— Зачем? — живо поинтересовался Николай, забыв о своей хандре.

— Ради процесса украшения. В ход идут ленты, яблоки, орехи, свечи, миниатюрные сюрпризы. Дети ждут самого появления дерева наравне с церковной службой и праздничным обедом.

Мальчишки заискрили таким восторгом, что я мысленно вознес хвалу прусским традициям. Жажда тайны и гарантированных подарков находится в детях любой эпохи.

— Свечи прямо на хвою? — округлил глаза младший.

— При грамотном инженерном подходе — да.

— И яблоки можно?

— Яблоки, орехи, специальные миниатюры.

— И наряжать позволено самим?

— В разумных семьях этот процесс отдают детям.

Императрица не выдержала и тихо рассмеялась.

— Какая изящная комбинация. Стоило вам задвинуть сумку с инструментами и упомянуть дерево с яблоками, как сыновей словно подменили.

— Не всегда же работать руками…

Она улыбнулась.

— Традиция действительно стоящая, ваше величество, — добавил я. — Дом выигрывает от этого. Личное участие, неподдельные эмоции вместо скучного придворного протокола.

— Матушка, давайте попробуем! — взмолился Михаил.

— В самом деле, — горячо поддержал Николай. — Всяко интереснее, чем торчать истуканом на официальном приеме.

Мария Федоровна перевела задумчивый взгляд с сыновей на меня.

— Ваше умение провоцировать у детей новые потребности, Григорий Пантелеевич, граничит с талантом.

— Скука — худший из учителей.

Я сделал финальный ход, нужно все же добить:

— Если ваше величество соизволит дать добро, я мог бы разработать для императорской фамилии эксклюзивный ансамбль украшений. Специально для первой ели.

Она слегка прищурилась. Что-то в ее взгляде мне не понравилось.

— Дерево, значит… — протянула государыня. — Память о вашей предыдущей ювелирной интерпретации «Древа» еще слишком свежа. Тогда вы позволили себе весьма вольную трактовку смыслов.

Вот так, Толя. Съел? И не забыла же…

Я ответил ей максимально обезоруживающей улыбкой.

— Ваше величество, на сей раз гарантирую полное отсутствие философских и политических подтекстов. Просто семейный праздник.

Императрица рассмеялась.

Фух! Пронесло.

— Звучит благоразумно.

— Учусь на ошибках.

— Хорошо, дерзайте. Надеюсь, что в этот раз получится без лишних вопросов с моей стороны.

Партия была сыграна.

Михаил тут же набросился на меня с расспросами о возможных формах игрушек, Николай с горящими глазами заказывал миниатюрные барабаны и кавалерию. Глядя на эту суету, Мария Федоровна улыбалась. Ее согласие диктовалось искренним предвкушением грядущей картины.

Снаружи, в прохладном коридоре дворца, меня настигло гаденькое чувство.

План-то предполагал честный разговор с государыней тет-а-тет. Реальность выстроилась тоньше, изящнее и, будем откровенны, эффективнее. Заранее детей никто не накручивал, дешевых манипуляций я избежал. Однако осознание того, как ловко их искренняя радость сработала локомотивом для моей задумки, никуда не делось. Мероприятие планировалось светлое, семейное. Тем не менее, осадок остался.

Опираясь ладонью на саламандровый набалдашник, я медленно шел к выходу. За спиной гудело счастливое возбуждение — мальчишки наверняка уже делили места на еловых лапах.

Успех кроется в поиске нужной интонации и грамотном перехвате чужих эмоций. Вероятно, это и называют мудростью. Жаль только, на душе от нее бывает пакостно.

На морозном крыльце переминался верный Иван. Запрокинув голову к небу, я глубоко втянул ледяной воздух. Рефлексия рефлексией, а фортуна сегодня отработала на моей стороне.

Мы поехали в «Саламандру». Перебирая в уме варианты, я машинально постукивал карандашом по саламандровому набалдашнику трости. Одним металлом проект явно не вытянуть. Золото и серебро обеспечат благородную тяжесть, хрусталь раздробит пламя свечей, эмаль добавит сочных красок. Вроде бы все хорошо. Однако перегруженная драгоценностями елка рисковала превратиться в витрину тщеславного ювелира, уничтожив саму суть теплого семейного торжества. Требовалась совершенно иная фактура, эфемерная, воздушная.

Идея со стеклянными шарами всплыла сама собой.

Кривая усмешка тут же наползла на лицо. Проклятая инерция мышления. Для выходца из 21 века хвойные ветки без круглых украшений выглядят ущербно — это вшито в подкорку. Следом, разумеется, сработал внутренний тормоз. Мозг подкинул классический советский новогодний набор: стеклянные сосульки, фольга, стеклянные космонавты и рубиновые звезды. Жаль, не поймут-с.

Откинувшись на спинку кареты, я прокрутил эту мысль о новогодних шарах со всех сторон. Толковая артель стеклодувов вполне способна отлить полые сферы, способные не оттягивать хвою до пола. Требовались изящные изделия с тончайшей стенкой, аккуратным горлышком и элегантным креплением. Разнокалиберная россыпь прозрачных, молочных и тонированных сфер прекрасно впитает мягкое свечное пламя в дополнение к холодному ювелирному блеску.

Мы приехали к ювелирному дому. В зале было шумно. Видимо, не я один готовился к новогодним праздникам, высший свет выбирал подарки.

Опираясь на трость, я поднялся в кабинет. Задумка из сырой гипотезы превращалась в рабочий проект. Следом мозги подкинули еще одну вводную, заставившую меня встать на месте.

Голое стекло — лишь половина дела. Сферам требовалась роспись. Причем дешевая кустарная хохлома, рябящая в глазах, исключалась. Задачу вытянет живописец, мастер с тонким чутьем.

Я стоял у двери кабинета. Хмуро открыв ее, я направился к столу. Взгляд уперся в висящий на стене графический портрет работы Венецианова, тот самый рисунок, запечатлевший меня за верстаком. Венецианов виртуозно вытаскивал наружу внутреннюю суть натуры.

Все сошлось. Инновационные стеклянные сферы. Место бессмысленных цветочков и вензелей займут филигранные миниатюры. Завораживающие жанровые сценки: прильнувшие к окнам дети, одухотворенные ангелы, заснеженные деревенские крыши. Освещенные очагом интерьеры, замерзшая на ветке пичуга, уютные зимние дворики. Схваченные в моменте живые человеческие лица.

Подойдя вплотную к раме, я оценил масштаб предстоящей операции.

Стеклодувы обеспечат базис. На мне висит остальное: крепежные узлы, балансировка веса и общая архитектура. Венецианов же вдохнет в стекло душу.

Тяжесть вчерашней грязи — интриги вокруг Элен, последствия пожара, будущее баронство, грядущий разговор с Юсуповыми, мутный Фигнер и безумная старуха-пророчица — все они потеряли свою плотность. Ворох проблем никуда не испарился, зато отступил в тень. На передний план вырвалось самое мощное топливо, заставляющее меня просыпаться по утрам: предвкушение создания абсолютно нового шедевра. Его несуществующее пока тело уже властно требовало работы рук.

Я еще раз посмотрел на портрет и тихо сказал вслух:

— Нет, брат. Без тебя тут не обойтись.

От автора: Не забывайте кормить музу Гросова, нажимая на такой значок: ❤