Глава 5

Утро после удачной идеи я всегда любил больше вечера. Накануне человек еще ходит вокруг собственной затеи, как кот вокруг сметаны: радуется, раздувается, заранее любуется своей ловкостью. С рассветом всё меняется. Настоящая идея за ночь не линяет, просыпаясь раньше тебя. Тут-то и становится ясно, держишь ты в руках стоящую находку или нафантазировал глупость.

С елкой вышло именно так. Едва открыв глаза, я обнаружил в голове сугубо прозаичные вещи: стекло, размеры, подвесы. Сколько нужно малых шаров, сколько средних и крупных, чтобы уберечь дерево от куцего или слишком грузного вида? Вывод напрашивался сам, затея жива. Следовало немедля гнать ее в ремесло.

Быстро одевшись и спустившись вниз, я позвал Варвару. Она вошла с книгой под мышкой. Она была обеспокоена. Видимо, мой внешний вид явно не был спокойным.

— Что стряслось? — спросила она.

— Требуются искусные стеклодувы. Срочно.

Положив книгу на стол, Варвара присела. Мы находились в боковой комнате, где посетители могли рассматривать украшения и пить кофе:

— Насколько искусные?

Все же она у меня хваткая, сразу к сути.

— Нужна наверное артель. Кустари-одиночки отпадают. Требуется тонкая и быстрая работа. Сто полых шаров в трех размерах. Половина прозрачных, остальные — молочные. Срочно надо.

Она даже бровью не повела.

— Для кого?

Помедлив секунду, я ответил:

— Императорская семья.

Чуть откинувшись на спинку, Варвара смерила меня внимательным взглядом. Тон ее изменился:

— На Выборгской стороне есть одна артель, их стекло хвалили именно за изящество. Хозяин торгуется до хрипоты, зато главный мастер крайне самолюбив. Из упрямства может взяться за трудный и редкий заказ.

— Значит, договариваться предстоит с ним.

— Верно. Однако с хозяином придется и мне пообщаться.

— Составите компанию? — спросил я.

— Разумеется.

Спустя полчаса наш экипаж уже катил по улицам. На козлах сидел Иван.

Город стоял скованный морозцем. Колеса мерно шуршали по тонкому слою снега. Внутри меня тоже всё тикало. До бала оставались считанные недели.

Артель располагалась в длинном, ничем не примечательном дворе. Случайный прохожий скользнул бы взглядом по перекошенным створкам ворот и заснеженным сараям. Зато, переступив порог, мы сразу окунулись в тепло печей и специфический стекольный дух. Между столами с остывающими сосудами, орудуя длинными железными трубками и формами, ходили люди. Двигались они сосредоточенно.

Навстречу вышел хозяин — плотный тип с цепким взглядом. Следом из глубины цеха вынырнул мастер: сутуловатый, худой, с обожженными руками.

— Разговор пойдет с мастером, — заявила Варвара Павловна, опередив приветственную тираду хозяина. — Денежные вопросы обсудим позже, выяснив саму возможность исполнения заказа.

Слегка надувшись, подрядчик всё же проглотил обиду, видимо у Варвары уже имелся какой-то авторитет даже среди них. Мастер тем временем подошел вплотную.

Развернув лист с чертежами, я прижал его край набалдашником трости.

— Требуется сотня полых шаров, — сказал я. — Тонких, легких, идеально ровных. Три разных размера. Одну партию сделать прозрачными, вторую надуть с мягкой молочной мутью. Подвесы короткие, аккуратные. Стекло пойдет под роспись.

Отсутствие глупых вопросов о назначении изделий сразу возвысило мастера в моих глазах. Изучив эскиз, он перевел взгляд на меня:

— Сто штук.

— Да.

— Сроки?

— Неприличные.

Это вырвалось у меня само собой. Варвара бросила в мою сторону короткий взгляд, мастер хмыкнул, а хозяин почуял запах двойной выгоды.

— Заказ нужен чрезвычайно срочно, — ровным тоном подхватила Варвара Павловна. — При отсутствии у вас свободных рук, лучше разойтись немедленно, минуя долгие торги.

Мастер подозвал двоих подручных. Один оказался молодым, жилистым парнем. Второй — широкоплечий, он излучал уверенное спокойствие опытного ремесленника. Склонившись над листом, они принялись прикидывать.

— Мелочь потянем влет, — почти не думая вслух, отозвался широкий. — Со средними придется повозиться, пузо легко перетянуть. Крупные поручим людям с идеальным выдохом, иначе пойдут сплошные яйца.

— Что с отжигом? — уточнил мастер.

— Партиями. Браковать придется сразу, по горячему стеклу, — ответил молодой. — Начнем жалеть — сами себя проклянем.

Подобный подход мне импонировал. Обсуждали сугубо работу, отбросив в сторону весь мир.

— Продемонстрируйте вашу тонкую стенку, — попросил я.

Восприняв просьбу сугубо профессионально, мастер молча подхватил трубку и шагнул к печи. Короткий знак широкому подмастерью — и тот мгновенно подал стекольную массу. Действовали они стремительно, экономя время на лишней важности. Набор. Поворот. Короткий выдох. На конце трубки зажил, пульсируя, раскаленный пузырь. Очередной поворот и выдох. Придав стеклу едва заметный намек на форму, мастер моментально подтвердил твердость своей руки. Выдутая проба пока оставалась грубоватой для моего заказа, однако за этой сыростью явственно проступала будущая правильность.

Сняв горячий шар, он дал ему чуть остыть и опустил на стол.

Повертев стекляшку в руке, я оценил вес. Толстовата. Горло длинновато. В то же время округлость получилась без халтуры.

— Суть верна, только нужно легче, — резюмировал я. — И горло короче.

— Показуха всегда отличается от чистовой работы, — парировал стеклодув.

— Прекрасно это понимаю.

Он присмотрелся ко мне повнимательнее. Видимо, осознал, что перед ним стоит человек, способный отличить набросок от готового изделия.

— В одиночку не потяну, — признался мастер. — Вдвоем тоже. Придется задействовать всю артель. Один на малый размер, двое на средний, лучший выдох пустим на крупный. Еще пару человек посадим на сортировку и отжиг, иначе загубим половину партии.

— Значит, работаем артелью, — кивнул я. — Героические подвиги одиночек мне ни к чему, требуется порядок.

— Порядок стоит денег, — тут же встрял хозяин.

— За него вам и заплатят, — оборвала Варвара Павловна. Теперь ее выход.

Дальнейший разговор полностью перешел в ее ведение. Подрядчик пытался взвинтить цену, упирая на срочность, редкость формы и риски. Варвара резала его аргументы хладнокровно, избегая мелочной базарной суеты — именно так действуют люди, умеющие отличать истинную стоимость от банальной алчности. Лишнего она не давала, при этом никого не унижая копеечными подачками. Подобный подход всегда окупается: мастер начинает трудиться из уважения к ремеслу, отбрасывая любые финансовые обиды.

Я тем временем утрясал со стеклодувом технические детали.

— Начнем с пробного образца каждого размера, — предупредил я. — Пускать всю сотню в работу будем только после утверждения идеальной формы.

— Когда изволите смотреть?

— Завтра к вечеру или послезавтра поутру.

— Послезавтра, — рубанул он. — К вечеру горячее стекло всегда врет глазу.

Его дотошность окончательно подкупила меня.

— Договорились. Жду послезавтра. Дам добро — делайте остальную партию.

— А если не понравится?

— Придется переделывать.

Мастер усмехнулся.

— Задачка становится интересной.

Когда Варвара закончила торги с хозяином, на стол легли ассигнации. Задаток оказался достаточным, отбивая у артельщиков малейшее желание отложить нашу задачу ради более привычной и ленивой работы. Подрядчик подобрался, мастер вновь уткнулся в чертежи, а подмастерья принялись делить между собой размеры и роли.

Стоило нам выйти во двор, как внутреннюю пружину немного отпустило. Усевшись в карету, я в последний раз окинул взглядом ворота двора. Внутри прямо сейчас чужие руки бережно раскладывали мою затею по раскаленным печам.

Теперь всё зависело исключительно от первого идеального шара.

Адрес Венецианова раздобыла, разумеется, Варвара Павловна. Благо, я упомянул, где именно он служит и чем зарабатывает на хлеб.

Она сказала адрес и напомнила, что человек обременен службой, сорвать его из-за мольберта по щелчку пальцев не выйдет.

Замечание оказалось точным. Венецианов представлялся мне творцом. Варвара вернула меня с небес на землю: помимо таланта, он крепко повязан планами, чернилами и чужими межевыми заботами. Разговаривать предстоит о сугубо приземленных материях — времени, отлучках, начальстве. Без этой бюрократической скуки провернуть большое дело в Петербурге совершенно невозможно.

Кликнув Ивана, я отправился вперед, по пути высадив Варвару у «Саламандры».

Заведение, приютившее Венецианова, выглядело эталоном серой обыденности. За порогом в нос ударил специфический дух чернил и сапожной кожи.

Длинная светлая зала была уставлена столами, заваленными планами, циркулями и свитками. Служащие сидели каждый в своем персональном квадрате. Эта картина раскрыла суть двойной жизни Венецианова.

Мое появление изменило привычный ход вещей. Поднялась одна голова, за ней другая, третья. Скрип перьев стих, отложенные линейки звякнули о дерево. Шепотки поползли по углам прежде, чем я вычислил самого живописца.

— Тот самый?

— Саламандра?

— Быть того не может…

У дальней стены резко вскочил человек, задев локтем пухлую папку. Бумаги веером поехали набок. Сослуживцы тут же воззрились на него совершенно новыми глазами.

Он был искренне рад.

— Григорий Пантелеевич, — выдохнул он, подходя ближе. — Какая неожиданность.

— Рад вас видеть, Алексей Гаврилович, — ответил я. — Надеюсь межевые бумаги еще не отучили ваши руки держать кисть.

Широкая улыбка поблекла, он хмыкнул.

— Прошу за мной. Иначе эти господа перестанут делать вид, будто работают.

В боковой комнатушке оказалось теснее и значительно тише. Оставив Ивана караулить дверь, я дал хозяину время свыкнуться с моим визитом.

— Счастлив вас видеть, — признался Венецианов уже без свидетелей.

— Мне нужна ваша рука.

Отодвинув стопку отчетов, он словно расчистил место для моего дела.

— Для какой работы?

— Роспись. Рождественские украшения для императорской семьи.

Я сжато изложил замысел.

Слушал он вдумчиво, моментально включившись в работу.

— Стекло капризно, — прикинул Венецианов. — Придется подбирать закрепитель. Густой мазок утяжелит шар, чересчур легкий растворится в свете свечей. Роспись по внутренней стороне дала бы чистоту, однако рука там вывернется наизнанку. Наружная сторона удобнее, потребуется идеальный слой лака.

— Именно поэтому выбор пал на настоящего живописца, который способен решить эту головоломку.

От лести он не поплыл, задумчиво нахмурившись. Голый прагматизм взял верх.

— Григорий Пантелеевич, — произнес он после заминки. — Я безумно хочу взяться за этот заказ. Однако служба связывает по рукам и ногам. Подобные вещи не терпят вечерней спешки.

Его способность оценить цену вопроса вызывала уважение. Красота задачи не ослепила мастера.

— Значит, договаривайтесь с начальством. Испросите себе увольнительную на нужный срок. Остальные заботы мы берем на себя. Деньги, материалы.

Выудив ассигнации, я положил их на стол.

— Аванс на кисти и пигменты. Не скупитесь. Возьмите лучшее, дабы не проклинать потом дешевую дрянь на готовом изделии.

Взглянув на сумму, он непроизвольно подался назад.

— Это много.

— Ровно столько, чтобы финансовые мысли не отвлекали вас от творчества. Я оплачиваю уникальный труд.

В лице землемера боролись радость, неловкость и гордость. Победило, как и подобает творцу с верной рукой, профессиональное достоинство.

— Я сделаю, — твердо произнес он.

— Не сомневаюсь.

Он коротко рассмеялся. Помедлив, я озвучил еще одну мысль, которая родилась только что:

— Есть одно условие. На каждом шаре должна стоять крошечная приписка. Год и имя автора.

Венецианов уставился на меня так, словно я жаловал ему чин.

— Моё имя?

— Да.

Мальчишеский румянец, заливший его щеки, тронул меня.

— Зачем? — тихо спросил он.

— Выдающиеся вещи обязаны хранить память о создателе.

Опустив глаза, он перевел дыхание.

— Вы связываете меня колоссальным обязательством.

— О! Я втягиваю вас в прекрасную авантюру.

Спор был окончен. К смущению примешалась гордость, возникающая при осознании, что тебе доверяют место в шедевре.

Обсудив порядок работы, мы сошлись на разумном графике: готовые шары будут поступать партиями. Ждать всю сотню целиком означало сорвать сроки, а десяток-другой сразу давали процессу нужное дыхание.

— Мой домашний адрес, — он быстро набросал координаты на листке. — Посылать людей можно прямо туда.

Стоило нам вернуться в общую залу, как все откровенно прислушивались и приглядывались. В десятках глаз читался немой вопрос: неужто тот самый Саламандра пожаловал в их контору ради этого тихого коллеги?

Выйдя на морозную улицу, я окончательно осознал масштаб запущенного маховика. Рождественская затея переросла мою первоначальную задумку.

Возвращение в «Саламандру» я предвкушал. Разложив эскизы на столе, я созвал мастеров. Прошка получил приказ тащить всё необходимое: серебро, тонкую проволоку, горный хрусталь, сапфировую крошку, эмаль, заготовки под рамки, штихели, пинцеты и самые легкие пилки. Для проверки игры граней выставили зажженные свечи. В миниатюрной работе лишняя тяжесть инструмента убивает больше изделий, чем дурной вкус.

— Орехи сюда, — скомандовал я. — Яблоки отдельно. Хрусталь с рамками держать врозь. Без спешки. Лучше сделать сегодня меньше, сохранив лицо завтра.

Работа закипела.

Первым делом взялись за серебряные орехи, требующие особого разнообразия. Половину пустили сплошным литьем ради общей игры света. Остальные снабдили скрытым шарниром, позволяющим створкам расходиться мягко, тая легкую интригу. Елочная игрушка обязана скрывать в себе секрет, придающий металлу жизнь.

Пробный орех со створкой принес Митька — парень усердный, оттого временами невыносимый. Линии вышли чистыми, ровными и совершенно мертвыми. Шарнир поддавался исключительно титаническому усилию воли.

Опробовав защелку ногтем, я вынес вердикт:

— Любопытный ребенок либо сломает механизм, либо проклянет создателя.

Митька густо покраснел, готовясь оправдываться. Прервав его, я разобрал шарнир у всех на глазах, указав на страх перед тонкой подгонкой. Добросовестные ученики вечно путают изящество с прочностью. Для тяжелой шкатулки подобное сгодится, для елочной подвески — нет.

Вторая попытка пошла легче. Третий орех подарил пальцам то самое мягкое, упругое сопротивление, приносящее человеку подлинное удовольствие от взаимодействия с вещью.

Переход к яблокам освежил в памяти мастерской дьявольский характер красного цвета. Металл благодарен, предсказуемо сохраняя заданную форму. Эмаль — совершенно иная тварь. Алый тон срывается в пошлую базарную пестроту, мутную грязь или глухой кирпич. Требовался теплый, пульсирующий изнутри свет.

Первая проба улетела в брак. Вторая чуть лучше вышла, правда обзавелась при этом трупным оттенком стареющей вещи.

Третью мы долго мучили подле свечи, переносили к окну и возвращали к огню. Только так удалось поймать верный тон. Я заставил мастеров и подмастерье по очереди изучить результат, отбивая желание «добавить яркости». Яблоко на ветви призвано ласкать взор.

Хрустальные звезды потребовали иной породы терпения. До встречи со светом качественный горный хрусталь коварен, скрывая свою истинную суть. Перетаскивая камни от окна к пламени, мы тщательно отбраковывали куски с ледяным, колючим блеском, оставляя только теплые, живые искры. В какой-то момент я поймал себя на мысли: щурясь над стекляшками, я испытывал азарт охотника за редчайшим сапфиром.

Рамки-медальоны отомстили нам вдвойне. Крошечная вещь жестоко наказывает за малейшую ошибку в весе. Чуть пережал ободок — медальон просится на толстую шею статской дамы. Сделал излишне тонко — вместо изящества сквозит бедность. В поисках идеальной меры мы с Ильей едва не разругались вдрызг. На елке память обязана висеть невесомо.

Прошка всё это время крутился рядом, у парня прорезался собственный взгляд. Наблюдая за ним краем глаза, я намеренно не вмешивался. Ранняя похвала размажет его, лишнее давление заставит упереться рогом.

Птички вытягивали из меня жилы. Присутствовало тело, крылья, хвосты. Сапфировые глазки сидели идеально. Жизни — ноль. На столе ровными рядами лежали добротные, бездушные ремесленные болванки. В шаге от решения урезать замысел, я услышал голос Прошки:

— Дозволите голову чуток довернуть?

Смысл его слов дошел до меня с секундной задержкой.

— Куда именно?

Смешавшись, юнец всё же ткнул перепачканным пальцем в восковую модель:

— В сторону. Словно хруст ветки услышала.

Мой взгляд на подмастерья изменился. Подкорректировав посадку головы, перенеся глаз и чуть изогнув клюв, мы вдохнули в птичку жизнь. Существо лишилось ярмарочной милоты и приобрело характер.

— А ты молодец, ученик, — констатировал я.

Покрывшись пунцовыми пятнами вплоть до кончиков ушей, Прошка яростно набросился на оправу под глазок.

Дальше дело понеслось вскачь.

Вытянули ангельские трубы — изящные, золотые, с безупречной акустической формой. Следом пошли сами ангелы, легкие фигуры с ясными лицами, были лишены приторных сахарных щек.

Для свечей спроектировали пружинные держатели. На поиск идеальной конструкции ушла уйма времени. Взвесив все риски, от живого огня на ветвях я пока отказался. Разработку хитрой механики разумнее отложить до следующего года.

Золотые разъемные шишки таили внутри крошечный колокольчик. Первый блин выдал ватный звук. Разобрав конструкцию, я вычислил ошибку: сплав оказался чересчур мягким для столь малого объема. Замена металла решила проблему. Возник легчайший, таинственный перезвон.

Отдельной строкой шли украшения для цесаревичей Николая и Михаила. Мальчишки сами заказали арсенал: коней, сабли, трубы и барабаны. Работая, я ясно видел их лица за каждой деталью. Николай требовал силы и стремительности. Его кони получили вытянутые шеи и поднятые копыта, создавая иллюзию бешеной скачки. Миниатюрные сабли вышли тонкими, с правильным, хищным изгибом.

Михаилу предназначались вещи звонкие, праздничные. Трубы, знамена, крошечные барабаны с детально проработанной рельефной натяжкой. Детский глаз ценит подробности наравне со взрослым.

Мастерская пропахла металлом, стружкой и горячей эмалью. Изнурительные споры сменялись радостью от удачной пробы и крепкой руганью над испорченным материалом. Из-под усталых глаз и обожженных пальцев рождалось подлинное счастье хорошего ремесла: упрямая вещь внезапно поддавалась, и весь верстак синхронно выдыхал с облегчением.

С шарами вышла заминка. После утверждения эталонов у стеклодувов маховик раскрутился на полную мощность. Артель гнала шары партиями, сразу переправляя их Венецианову. Я считал часы не сутками, а десятками заготовок. Ушли прозрачные. Ушли молочные. Отправлен крупный калибр. Отгружена мелочь. Пошла особая партия с укороченными горловинами под подвес. Со стороны моя лихорадочная озабоченность наверняка смахивала на тихое помешательство. Сказать по правде, диагноз был недалек от истины.

Венецианов писал записки редко, исключительно по делу. Сладких обещаний о грядущем успехе избегал, предпочитая голые факты. Жалобы на кривое стекло, холодную стужу, придирчивое начальство или глухоту Господа Бога в записках отсутствовали. Работа движется. Заготовки поступают. Часть расписана, часть сохнет. Отдельные экземпляры безжалостно смыты и пущены в переделку из-за недостаточной светопроницаемости красочного слоя. Иной раз краска ложилась излишне густо, заставляя художника браковать собственную работу. Читая эти послания, я испытывал разнополярные чувства: злиться на него невозможно, сохранять олимпийское спокойствие — невыносимо.

К исходу последнего дня меня неудержимо тянуло сорваться, нанять экипаж и лететь к нему домой. Имея работу на собственном верстаке, ты властен ругаться, переделывать, хвататься за надфиль, искать идеальное решение. Отдав важнейшую часть вещи в чужие руки, ты обречен на пассивное ожидание. А это я органически не перевариваю.

Варвара Павловна дважды за день окидывала меня специфическим взглядом. Похоже, она всерьез прикидывала: стоит ли запереть меня в пустой комнате, дабы избавить дом от лицезрения моей мрачной физиономии.

— Еще один проход по передней с подобной миной, — заметила она, — и челядь решит, будто в доме преставился государь император.

Остановившись, я нервно крутанул в пальцах набалдашник с саламандрой.

— Покойников пока нет. Есть лишь катастрофически опаздывающий живописец.

— Наберитесь терпения.

Я терпел. Исключительно на морально-волевых.

Сумерки заметно сгустились, когда во дворе загрохотали колеса. Звук принадлежал явно не легкому экипажу, а тяжелой телеге. Вскинув голову, я уподобился гончей, почуявшей лису.

Во дворе стояла повозка, подпираемая второй. Возле первой подводы, в распахнутой шубе, с серым от хронического недосыпа лицом, стоял Венецианов. За его спиной слуги бережно сгружали ящики. Десяток крепко сбитых коробов, щедро проложенных соломой — будто перевозили императорский фарфор.

Я направился к нему.

— Живы?

Его попытка улыбнуться обнажила крайнюю степень истощения. Человек дожал себя до самого края.

— Относительно, — хрипнул он. — Шары тоже.

— Все?

— Ровно сотня.

Шумно выдохнув, я рявкнул тащить ящики в мастерскую. Грузчикам следовало обращаться с тарой так, словно внутри покоилась государственная казна.

Время на восторженные ахи-охи истекло. До выезда во дворец оставались считанные часы. Я вскрыл верхний короб. Разгребая солому, извлек первые десять шаров.

Первого взгляда оказалось достаточно. Это превосходно!

Перебирая шары один за другим, я жадно впитывал детали. Как же это невероятно.

Я стиснул руку Венецианова с такой силой, что тот едва не вскрикнул.

— Вы совершили настоящее чудо.

Он смущенно отвел взгляд.

— Успел в последний момент.

— Мой страх был не меньше. Сейчас жалею об одном: нет возможности детально изучить каждый шар. Буду любоваться и рассматривать вместе с императорской семьей.

Тут же я полез за ассигнациями.

Увидев деньги, землемер нахмурился.

— Не надо.

— Возражения не принимаются.

— Я против.

— Это — заслуженная премия сверху.

— Уберите, Григорий Пантелеевич.

— Возьмите.

В его глазах мелькнула обида.

— Изделия пойдут во дворец. Мое имя сохранится на стекле. Вы обратились ко мне как к художнику. Подобная плата исчерпывающа.

Аргумент оказался железным. Тем не менее, я продолжил осаду, убеждал, пытался всунуть купюры насильно. Он стоял насмерть. В какой-то момент мне стало неловко за свою настойчивость. Венецианов демонстрировал подлинное достоинство.

— Ладно, — капитулировал я. — Сочтемся позже, иным образом.

— Договорились, — смягчился он.

Дальнейшие события слились в единый лихорадочный водоворот. Подмастерья споро вытаскивали ящики и перегружали в более внушительные телеги. Иван железной рукой координировал этот крошечный походный обоз. Наш отряд насчитывал десяток крепких парней. Одни несли стекло, другие — игрушки. В коробках покоились серебряные яблоки, орехи, звезды, медальоны, птички, кони, сабли, барабаны, трубы, золотые шишки с колокольчиками. Вся эта ювелирная армада готовилась к наступлению.

Финальным аккордом я приказал грузить длинную стремянку.

Этим распоряжением я мысленно выдал себе медаль. В масштабных затеях провал кроется в самых банальных мелочах. Люди продумывают золото, стекло, сногсшибательный эффект, а в критический момент судорожно ищут способ закрепить всё это великолепие на верхних ветвях.

Дорога до Гатчины прошла в режиме непрерывной инвентаризации. Мозг механически пересчитывал ящики, коробки, шары, подвесы, лестницу и людей. Иван сохранял каменное молчание. Прошка сидел неестественно прямо, словно ехал на собственную коронацию. За нашим экипажем тянулась вереница подвод с хрупкой красотой, выкованной в горниле последних безумных дней.

Дворец уже шумел в предвкушении бала. Яркий свет, слуги, расшитые ливреи. Огромное здание готовилось превзойти само себя. Началась суматошная, тяжелая, сугубо черновая работа. Подобная изнанка праздника всегда остается за кулисами. Люди волокли ящики, тащили коробки, Иван контролировал периметр, а замыкала процессию длинная, неуклюжая стремянка — вещь во дворце совершенно неуместная, оттого бесконечно дорогая моему сердцу.

Мы с Прошкой вошли в зал.

Переступив порог, я сделал несколько шагов. Я напрягся.

Хватало света, людей, пространства.

Отсутствовала только главная деталь.

Резко затормозив, я едва не спровоцировал столкновение с Прошкой. Глядя на этот ослепительный зал, я выдавил из себя:

— А где ёлка?