Глава 6

Елки не было.

От немедленного ступора меня спасла лишь процессия за спиной. Люди тащили ящики, короба и стремянку. Я сделал пару шагов в сторону. Затем еще один. В голове пульсировала спасительная мысль: я просто упустил дерево из виду. Возможно, оно притаилось у стены. Возможно, его заслонила стайка пышных дам. Либо габариты ели настолько скромны, что ее перекрывает один упитанный лейб-гусар.

Я просканировал залу куда тщательнее.

Пусто. Елки не было.

Моя команда столпилась за моей спиной.

В этот момент мне сделалось дурно. Вся эпопея со стекольщиками, Венециановым, соломой, коробками и дурацкой стремянкой летела в пропасть. Отсутствие дерева воспринималось как меткий плевок судьбы.

Итак, разворачиваемся немедленно. По дороге сюда мне попались на глаза довольно приличные ели. Одна росла совсем близко к аллее. Поднимаем местных мужиков или дворцовых садовников. Щедро сыплем деньгами, пресекая любые вопросы о рубке. Тащим ствол через хозяйственный двор, минуя парадный вход. Иван берет на себя логистику. Сам я остаюсь с украшениями… Нет, оставаться гибельно. Придется ехать самому, иначе приволокут не пойми что. Прошка сторожит короба. Стремянка, хвала небесам, уже здесь. Времени на установку катастрофически мало. Однако шансы остаются, если начать прямо сейчас…

В эту секунду передо мной, словно по заказу, выросли Толстой и Воронцов.

Граф лучился специфическим выражением лица, которое вызывает у меня стойкое отторжение: человек уже веселится, хотя повода нет. Воронцов, напротив, выглядел собранным.

Тратить время на светскую шелуху я не стал. Нужно было уточнить у них мою догадку.

— Где елка?

Толстой бросил короткий взгляд на Воронцова. Умным людям подобная перестрелка глазами служит маркером: сейчас стартует чья-то катастрофа. Мой мозг уже выбирал между ближайшей елью и той, что росла чуть поодаль, зато обладала идеальной геометрией.

— Ах, вы об этом, — протянул Толстой. — После размышлений Вдовствующая императрица отказались от затеи. Немецкий обычай признан совершенно излишним.

Мой взгляд метнулся к нему. Затем к Воронцову. Снова к графу.

Внутри выстроилась программа действий до полуночи. Пойти наперекор, сделать подарком. Немедленно ехать. Искать ствол. Рубить. Волочь. Устанавливать. При дефиците рук согнать половину окрестных крестьян. Любые возражения о нарушении придворного этикета переадресовывать Толстому и Воронцову.

Я начал поворачиваться к выходу. Граф негромко рассмеялся.

Остановившись, я медленно перевел взгляд на графа. Пальцы вцепились в трость.

— Вы шутите.

— Разумеется, — легкомысленно отозвался он. — Елка ждет в соседней зале. Здесь пространство для танцев. Обер-гофмаршал сочли излишним риск, при котором первый же разгоряченный кавалер снесет дерево лихим разворотом.

Я крайне внимательно и красноречиво молчал.

Мозг лихорадочно калькулировал способы воздаяния графу Толстому за его «искрометный» юмор. Требовался вариант, приносящий мне моральное облегчение, а ему — долгую память. Парочка идей выглядела довольно изящно.

Прочитав мои намерения по глазам, граф примирительно вскинул ладонь.

— Но-но-но, — осадил он. — Обойдемся без рукоприкладства. Вам предстоит принимать баронский титул, лезть в драку воспрещается.

Я сощурился, мысленно прикидывая: способен ли свежеиспеченный барон абсолютно случайно кувыркнуть графа в ближайший сугроб. Стоявший рядом Воронцов коротко хмыкнул. До открытого смеха он не опустился, сохраняя лицо. Но этого звука хватило, чтобы градус моей кровожадности слегка снизился.

— Вы редкостная сволочь, граф.

— Стараюсь поддерживать репутацию.

— Она у вас цветет и без особых стараний.

— Вот видите, — парировал он. — Труды мои окупаются сторицей.

Я готовился выдать убийственный ответ, когда Воронцов перехватил инициативу, вернув беседу в конструктивное русло.

— Что именно вы привезли? — поинтересовался он. — Варвара Павловна упомянула крайнюю необычность вашего дара.

— Крайнюю необычность и хрупкость, — вздохнул я, переключаясь.

Я коротко описал суть привезенных изделий. По ходу доклада родилась отличная мысль: дары следует сложить прямо под елью, презентацию устроим позже. Оглянувшись, Воронцов подозвал слугу и вполголоса скомандовал:

— Груз господина Саламандры перенести в соседнюю залу, прямо к ели.

Слуга отвесил поклон и удалился. Моя команда за спиной посеменила за ним.

Внутренняя пружина окончательно расслабилась. Прошка стоял рядом переступая с ноги на ногу. Толстой потрепал его вихры и подмигнул. Мальчишка стал усердно поправлять прическу.

Итак, Толя, катастрофа миновала. Дерево существовало, мир сохранил остатки здравого смысла. Недели работы, бессонные ночи и стеклянные шары не превратились в дурацкий анекдот о мастере, который привез игрушки к несуществующей елке. Но радовало, что быстро родился план «Б».

Я шумно выдохнул. Проводив взглядом исчезающие в дверях короба, я ощутил легкость. Можно выключить режим лесоруба-маньяка и вернуться к изначальному статусу творца.

— Пройдемте, — предложил Воронцов. — Оцените ваше дерево.

Мы направились в соседнюю залу. Елка стояла на месте.

Оно высилось у дальней стены — стройное, высокое, метра три-четыре, а главное восхитительно пустое. На ветвях мерцал только базовый декор — яблоки, груши, пряники. Типичное немецкое елочное убранство.

Я разглядывал дерево с абсолютным спокойствием.

Развесь я сейчас игрушки сам, отойдя в сторонку с видом удачливого изобретателя — выйдет красиво. Публика похвалит, посплетничает, восхитится и благополучно забудет через месяц. Дерево обязано ожить, превратившись в обычай.

Старт традиции обязаны дать хозяева дома. Никто из слуг или любопытных гостей не смеет касаться хвои первым. Право первого шага принадлежит императорской семье. Пусть дети сами обнаружат коней, барабаны и знамена. Пусть кто-то из старших лично снимет стеклянный шар. Дальше процесс запустится сам собой. Эта идея родилась только что. Изначально планировалось, что я покажу украшение и сразу кто-то из слуг повесит его на дерево. Но только что родившаяся мысль была интереснее.

Слуги бережно вносили ящики. Подмастерья ступали по паркету крадучись, страшась осквернить дворцовый воздух грубым сапогом.

Стремянку пока отставили в сторону. Появилась идея привлечь к ней особую фигуру. Я вернулся в основной зал в сопровождении Воронцова и Толстого, Прошка семенил следом.

Изучая залу, я быстро выцепил Давыдова. Беседуя с военными поодаль, он излучал столь необходимое мне сейчас качество: веселую бесцеремонность. Этот человек обладает феноменальной готовностью совершить изящную дерзость. Подобной натуре достаточно указать на лестницу — и он с азартом взлетит на верхотуру.

Пока мозг просчитывал комбинации, атмосфера залы постепенно проникала в кровь.

Публика подтягивалась с осторожностью. Движимые любопытством, вежливостью или слухами о диковинной ели, гости переступали порог. Отличная диспозиция для управления первым впечатлением.

Наша группа отошла в сторону и я принялся изучать лица.

Жуковский держался в тени, предпочитая слушать. Одно его присутствие добавляло вечеру тихой умственной глубины. Мелькнул Беверлей. Екатерина с мужем. Багратион выделялся каменным утесом.

До слуха долетели обрывки фраз о турках. Бал шел своим чередом, однако наметанное ухо легко выхватывало военную повестку. Одни спорили о темпах кампании, другие перебирали имена командиров. Говорили вполголоса, обсуждая вещи, вплетенные в судьбу страны.

Отметил Волконскую. Дюваля. Коленкур держался непринужденно, правда его цепкий взгляд выдавал профессионального наблюдателя. Где-то в этой блестящей толпе обязан курсировать Фигнер. Мысль о нем шла параллельным курсом, сплетаясь с ожиданиями от Юсуповых, интригой вокруг Элен и грядущим баронским титулом.

Внезапно вся конструкция этого вечера предстала передо мной целиком.

Огромный, туго стянутый узел.

Одна нить намертво привязана к этой ели и новой семейной традиции. Вторая тянется в танцевальную залу, к государю и обещанному титулу. Третья уходит к Элен и Юсуповым. Четвертая теряется среди военных мундиров, отыскивая Фигнера. Эти опасные, звенящие линии медленно сходились в единую точку.

Знакомый силуэт князя Юсупова вынырнул из толпы с изрядным опозданием. Неудивительно. В подобной зале взгляд неизбежно тонет в пестром водовороте блеска, мельтешении лиц, золотых эполетах и шуршащем шелке.

Заметив князя, я моментально внутренне подобрался. Откладывать разговор с Юсуповыми дальше не стоит. Эта проблема сидела во мне все последние дни подобно занозе под ногтем. Живешь, работаешь, ведешь светские беседы, даже смеешься, однако постоянно помнишь о ноющей боли под кожей. Я уже просчитывал тактику подхода — атаковать князя напрямую или зайти с фланга через Бориса, — как вдруг заметил рядом с ними Элен.

Подходить сейчас не стоит. Не в ее же присутствии спрашивать про ее страх? Я заставил себя отвернуться. Мой взгляд принялся усердно блуждать по гостям, дереву, стеклянным шарам — куда угодно, только подальше от ее силуэта.

Для внешнего наблюдателя я оставался праздным зевакой, лениво прикидывающим, кому бы всучить яблоко или хрустальную звезду. Внутри же мозг лихорадочно просчитывал многоходовки.

Когда она отойдет? С кем останется князь? Удастся ли перехватить их в анфиладе?

Тем временем вечер продолжал жить своей жизнью.

Музыка звучала громче, танцы в большой зале постепенно затягивали гостей. Смесь мундиров, орденов и запахов духов создавала праздничную среду, в которой человека швыряет от беспечной легкомысленности до смехотворной тревоги. Меня, по обыкновению, накрыло обоими состояниями одновременно.

Я отметил Ермолова. Присутствие подобных фигур всегда добавляет празднику легкую ноту суровости. Рядом с такими исполинами война ощущается пугающе близко — просто сюда она вошла в виде тихой светской беседы.

Толстой увидел в бальном зале кого-то из знакомых и потащил нас туда.

Он с кем-то переговаривался. Я поймал на себе взгляд Вдовствующей императрицы. Стоя в дальней части залы, она смотрела прямо на меня. В ее улыбке читалась наша общая маленькая тайна, связанная с елью. Я поклонился согласно этикету. Слегка повернув голову, она вполголоса обратилась к Александру. Государь перевел взгляд в мою сторону.

Я поклонился и ему. Вот уж Толя, чего на старости лет тебе не хватало — поклоны бить.В подобные секунды крайне важно не перемудрить. Излишнее усердие противопоказано. Один неверный оттенок — и тебя прочтут совершенно неверно. Мой поклон сочетал должное уважение.

Александр сделал приглашающий жест.

В смысле? Зачем? Сейчас?

Толстой попрощался со знакомцем, которого успел познакомить со мной, но я не запомнил его. Граф повернулся ко мне.

Его взгляд лучился удовольствием. Видать, заметил жест Александра.

— Ступай, — шепнул Толстой. — Государь ждет. И ради всего святого, воздержитесь удивлять императора, не портьте мне удовольствие. Я все же хотел бы прекратить вас именовать «недобароном».

Я презрительно фыркнул.

— А за елочную шутку я все-таки вам припомню.

— Непременно. Только извольте сперва получить баронский титул, а уж потом планировать кровную месть. Иначе история обещает стать прискорбно короткой.

Толстой легонько подтолкнул меня в плечо:

— Вперед. Заставлять государя ждать — дурной тон, даже если вашу голову распирают мысли о интригах с бедным родом Толстых.

Я покосился на графа. Пришлось идти.

С каждым шагом навстречу государю восприятие залы обострялось. Музыка звучала громче, шорох шелка сделался отчетливее, свет бил по глазам. Люди расступались, подобно кругам на воде от брошенного камня.

Александр ждал. Приблизившись и отвесив поклон, я мгновенно считал настроение императора. Государь пребывал в отменном расположении духа. Хмурый монарх диктует четкие правила: держи дистанцию, отвечай лаконично, подавляй приступы остроумия. А вот излучающий ироничную усмешку император способен выдать непредсказуемые вещи.

— Ну что, Григорий Пантелеевич, — произнес он, не сдерживая улыбку. — Редко встречаю человека, за которого при дворе просят со столь поразительным единодушием.

Я сохранял почтительное молчание. Опираясь на трость, я слегка поглаживал саламандру большим пальцем. А нервишки-то шалят, Толя.

Император хмыкнул.

— Матушка, сестра… да и прочие весьма достойные люди нашли для меня достаточно весомые аргументы. Выходит, вы взяли крепость атакой высокопоставленных заступников, оставив ювелирное мастерство в арьергарде.

Мария Федоровна, Екатерина и Сперанский. Это мои заступники, если верить словам Элен? Ощущение сюрреализма происходящего зашкаливало.

— При подобном давлении, — продолжил Александр, — мне следовало бы заупрямиться из чистого любопытства. Однако я предпочел уступить столь внушительной коалиции.

Мария Федоровна подарила мне теплую улыбку. Я ответил поклоном. Она заслужила его. Был бы я постарше, уже спина разболелась бы от этих расшаркиваний.

Государь протянул руку. Стоявший рядом придворный вложил в нее плотный свиток.

В голове осталась единственная: сейчас.

Никаких «завтра». Никаких проволочек после праздников. Никаких томительных ожиданий в пыльных канцеляриях. Вот прямо сейчас.

— В знак нашего особого благоволения, — чеканя слова, произнес Александр, отбросив шутливый тон, — жалуем вас, Григорий Пантелеевич, баронским достоинством.

Он протянул грамоту.

И все? А, собственно, чего ты хотел? Церемония посвящения в рыцари?

Приняв свиток обеими руками, я поклонился. В эту секунду меня оглушила странность происходящего.

Я стал бароном, получил потомственный титул, родовую привилегию, уходящую далеко за горизонт моей собственной жизни. Масштаб произошедшего накрыл с головой. Мне жаловали имя для династии, существовавшей пока исключительно в теории. Закладывался фундамент для будущего Дома.

Старый ювелир, заброшенный в чужой век, стоял перед императором, принимая титул, обязывающий грядущие поколения. Жуть какая.

— Благодарю, ваше величество, — произнес я. — Приложу все усилия, дабы оказаться достойным вашей милости.

Склонив голову, Александр принял ответ, тут же решив добавить финальный укол.

— Надеюсь, новоиспеченный барон продолжит избавлять наш двор от тоски, — заметил он. — Пользы от вас несравнимо больше, нежели спокойствия.

Я позволил себе легкую улыбку.

Ох, и высоко ты взлетел, барон Саламандра. Падать с такой высоты — больновато будет.