Глава 22

Санкт-Петербург, январь 1811 г.

Кабинет Алексея Кирилловича Воронцова задыхался от свечного смрада. Распечатанные донесения усеяли стол: дорожное, архангельское и самое свежее, московское. Коптящая свеча заливала подсвечник толстыми складками воска. Вжавшись в стену, письмоводитель старался потише скрести пером кулибинской ручки по листу на коленях. Перед столом стояли двое подчиненных Воронцова.

Федор Толстой мерил шагами кабинет. От печи к окну, затем к двери и обратно. Каждый его резкий разворот был шумным и резким, граф кипел. Он и в спокойные времена мало годился для светских бесед, сейчас же превратился в оголенный нерв. Иван считался его личным кадром. Свой, проверенный годами, вышколенный, пропущенный через сито жесточайшего отбора. Известие о тяжелом ранении Ивана в Москве злило Толстого, хотя сам граф ни за что бы в этом не признался.

Воронцов же источал большую угрозу, чем мечущийся по комнате собеседник. Взяв одно из донесений, он пробежал его глазами и вернул лист на сукно.

— Выходит, Григорий Пантелеевич попал в Москве в засаду, — произнес он. — Иван тяжело ранен. Сам Гриша уцелел, видать, здорово им досталось. Наши люди опоздали к богадельне, упустив подопечного из виду. Верно?

— Верно, Алексей Кириллович, — отчеканил один из подчиненных.

— С какого часа началась неразбериха?

Голос оставался безэмоциональным, но второй подчиненный вытянулся по струнке. Оборвав свой маятниковый ход, Толстой навис над столом, вцепившись в край столешницы.

— Время первой депеши из Архангельского об отбытии ювелира? — спросил Воронцов.

— В тот же день, к вечеру, — отрапортовал первый подчиненный. — Иван отправил посыльного, едва подтвердились сборы хозяина.

— Точный час известен?

— Вскоре после полудня. Едва заложили экипажи.

Слегка склонив голову, Алексей Кириллович продолжил допрос:

— Допустим. Первая весть ушла. Кто передавал?

— Ивановы люди, по отработанному маршруту.

— В их надежности уверены?

— Абсолютно.

Толстой издал злой смешок.

— В Иване сомневаться глупо, — процедил он. — Этот кремень удавится, но выполнит приказ в срок.

Воронцов мазнул по нему взглядом. Сейчас требовалась логика, бурные чувства мешали расследованию.

— Дальше, — скомандовал он. — Источник второго сообщения о задержке в пути?

Подал голос второй:

— Из самой усадьбы, Алексей Кириллович. Прискакали с вестью о заминке и смене пути. Мы перестроились согласно этому.

— Имя человека, давшего финальную отмашку?

Подчиненный на секунду замялся.

— Дворецкий, Алексей Кириллович. Он управлял конюшней и выпуском слуг за ворота. Последнее подтверждение прошло через него.

От резкого удара графского кулака Воронцов еле заметно поморщился.

— Чуяло мое сердце! — спрорычал Толстой. — Слишком уж этот хлыщ стелил мягко.

Воронцов возобновил расспросы:

— Расчетное время встречи Григория Пантелеевича на заставе?

— Ближе к закату, Алексей Кириллович. Ожидая задержки, мы рассредоточились на подступах.

— Фактическое время его прибытия?

— Гораздо раньше. На несколько часов.

— Конкретнее.

— Точно сказать сложно, — стушевался подчиненный. — Часа на три-четыре опередил. Дорожные условия изменчивы…

— Колеи для всех одинаковы, — жестко оборвал Воронцов. — Причина провала в людях.

Съежившийся у стены письмоводитель судорожно перевернул лист, снова пряча глаза в бумагах.

Воронцов встал и начал медленно вышагивать вдоль стола, он сводил в уме доступные факты. Вырисовывался прескверный расклад. Стартовый сигнал ушел без опозданий: Иван сработал как надо. Затем возникла корректировка — уже через усадебную челядь, контролирующую экипажи и двор. Московская группа доверилась именно этой установке. Охрана дисциплинированно заняла указанные позиции.

Идеально скроенная ошибка. Алексей Кириллович пригвоздил обоих связных таким тяжелым взглядом, что те перестали дышать.

— Итак, — чеканя слова, произнес он. — Исходные сведения оказались правдивыми, финальные — фальшивкой. Разница подарила нападавшим отрезок в несколько часов, позволив перехватить ювелира до подхода наших людей. Выводы верны?

— Так точно, — в один голос выдохнули гонцы.

— Выходит, причиной провала стала искусные ложные сведения, — подытожил Воронцов. — Украденное время.

Толстой брезгливо игнорировал присутствие сподручных Воронцова. Он сорвался:

— Охраняй мы его в открытую, бойни удалось бы избежать.

— Плотный эскорт спугнул бы дичь, вынудив охотников затаиться, — парировал Воронцов. — Правила этой партии утверждались заранее, граф.

— Утверждались, — огрызнулся Толстой. — Однако за вашу хваленую стратегию Иван оплатил собственной кровью.

Воронцов не ответил. Скрытое ведение цели имело под собой веские основания. Вокруг ювелира слишком давно формировался шлейф фатальных «случайностей». Нужно было выманить хищника на живца, сохранив контроль над ситуацией. Капкан поставили грамотно, людей рассадили. Увы, неизвестный обеспечил противнику фору. Маленький сдвиг графика. Этой временной крохи хватило для организации бойни на улицах Москвы — списать подобное на обычное разгильдяйство было невозможно.

— Круг осведомленных о точном времени отъезда? — сухо поинтересовался он.

Первый принялся загибать пальцы:

— Конюхи, закладывавшие экипажи. Привратник. Дворецкий. Вероятно, кто-то из дворовых, оказавшихся поблизости…

— Вероятно… — промычал Воронцов. — Нужен исчерпывающий список.

— Исполним, Алексей Кириллович.

— Особое внимание уделите тем, кто имел возможность исказить время или маршрут следования.

Развернувшись от окна, Толстой уставился на собеседника:

— Подозреваете подкуп?

— Все возможно, — спокойно ответил Воронцов. — В защите усадьбы образовалась брешь, сквозь которую утекли драгоценные часы. Мотивы предателя вторичны. Первична личность.

Сформировав картину произошедшего, он позволил себе опуститься в кресло. Оправдывать провал капризами погоды, плохими трактами или нерасторопностью московской команды бессмысленно. Искажение приказа произошло непосредственно на усадебном этапе. Кто-то искусственно перевел стрелки, обеспечив нападавшим тактическое преимущество.

— Пишите, — бросил он письмоводителю. — Поднять подноготную всей челяди в Архангельском, причастной к сборам Григория Пантелеевича. Имена распорядителей конюшни, дежурных на воротах, курьеров и получателей вестей. Работать предельно аккуратно. Обитатели юсуповского дома должны оставаться в блаженном неведении относительно проверки.

В тишине заскрипело перо.

— А может это тот дворецкий, что на двух хозяев? — задумчиво протянул Толстой.

— Дополнение по дворецкому, — процедил Воронцов. — Собрать сведения, карточные долги, сомнительные связи, склонность к сплетням, факты забывчивости.

Толстой грузно опустился на стул напротив, всем своим видом демонстрируя жгучее желание прямо сейчас отправиться вышибать двери и выбивать показания.

— Алексей Кириллович, — прохрипел граф. — Если подтвердится пособничество этой твари…

— Мы докажем это фактами, — пресек угрозы Воронцов.

Накрыв ладонью верхнее донесение, он разгладил бумагу.

— Списывать произошедшее на случайность преступно, — проронил он вполголоса, скорее размышляя вслух. — Неизвестный благодетель щедро одарил врага временем.

От спертого воздуха в кабинете Алексея Кирилловича дышать становилось все тяжелее.

Через час на смену двум связным пришел очередной докладчик.

Воронцов впитывал сведения. Перед столом вытянулись люди, знавшие изнанку Архангельского: конюшни, людские и те самые дворовые сплетни, что текут параллельно официальным приказам.

— За Иваном есть вина? — спросил Воронцов.

— Никак нет, Алексей Кириллович, — отрапортовал докладчик. — Упредил немедленно, едва сборы перешли от слов к делу. Доложил по факту выезда экипажа, опираясь исключительно на свои глаза.

— Через наших людей?

— Да, люди проверенные.

Воронцов едва заметно кивнул.

В ходе беседы выяснились все новые подробности. Разрозненные обрывки воспоминаний, мелкие странности и детали постепенно складывались в общую картину. Григорий Пантелеевич сорвался с места стремительно. Иван отработал, сообщил. Воронцовские люди заняли позиции. Зато следом из дома пошла второй приказ, якобы выезд переносится, экипаж задерживается, а темп движения будет медленнее.

Московская группа послушно проглотила эту наживку.

Счет шел на часы, этой форы хватило. Противник получил шикарный шанс перехватить ювелира до подхода основного прикрытия.

— Итак, — Воронцов нахмуился. — Иван дает точное время. Мы реагируем. Затем дом присылает иное время. Наши люди в Москве перестраиваются под новые часы, а ювелир уже въезжает в город. Я ничего не упустил?

— Все сходится, Алексей Кириллович.

— И в результате он несколько часов ехал совершенно открытым.

Кресло жалобно треснуло, Толстой вскочил на ноги.

— С Иваном! — рявкнул граф. — Хотя для этих подонков, устроивших засаду, и одного Ивана хватило бы, чтобы умыться кровью.

— Согласен, — жестко парировал Воронцов. — Тем не менее, это чудо не отменяет нашего провала.

Он перевел тяжелый взгляд на связного.

— Хватило бы у дворецкого полномочий тихо и без лишнего шума сдвинуть график?

— Вполне, — неохотно признал агент. — Он управляет конюшней, раздает пропуска на выезд. Точно знает очередность подачи экипажей. Придержать курьера под предлогом заминки барина для него плевое дело. Шепнуть в людскую ложные сведения, сослаться на неразбериху, вариантов масса.

Толстой разразился витиеватой матерной тирадой.

— Неразбериха, — выплюнул он. — Великолепно. Резня в Москве у нас теперь проходит по ведомству дворовой суеты.

Воронцов терпел гнев Толстого, потому как знал, что тот готов ринутся в Москву на помощь Григорию, но он нужен был здесь. Поднявшись, Алексей Кириллович подошел к окну. Сквозь стекло на него равнодушно пялилась ночная столица. Несколько секунд он разглядывал собственное отражение, мысленно выстраивая цепочку доказательств.

Француз при русском дворе. Идеально вышколен, обходителен, полезен абсолютно всем, и именно поэтому всегда остается себе на уме. Прямая работа на французский кабинет? Сомнительно, слишком топорно, они бы давно его раскусили. Гораздо вероятнее выглядел иной сценарий. Работа на вдовствующую государыню, доклад сведений за процент, мелкие подглядывания в пользу светских сплетников. Подобная публика предпочитает банально греть уши в разных гостиных, продавая крохи сведений каждому, кто готов платить.

Развернувшись на каблуках, он уставился на Толстого.

Впрочем, мысль о прямом парижском следе не отпускала. Алексей Кириллович уставился в темное стекло, за которым виднелся надменный Петербург. Внешне империя наслаждалась благами Тильзитского мира, но всякий человек, имеющий доступ к государственным тайнам, ощущал запах пороха.

Воронцов вспомнил свой недавний разговор с Михаилом Михайловичем Сперанским. Государственный секретарь принимал его поздно ночью, лицо государева любимца казалось серым от усталости, а на столе высилась пухлая стопка бумаг, доставленных из тайной экспедиции почтамта, где занимались вскрытием и чтением чужих писем.

— Вы заблуждаетесь, Алексей Кириллович, полагая, что люди Бонапарта еще не тут, — с пугающей убежденностью произнес тогда Сперанский, постучав пальцами по депешам. — Авангард корсиканца расквартирован в Петербурге. Они обедают в наших гостиных, учат наших детей, причесывают наших жен и продают нам бриллианты.

В тот вечер Сперанский раскрыл ему подлинную картину того, как глубоко парижский кабинет запустил свои корни в столичное общество. Посол Арман де Коленкур изо всех сил пытался сохранить мир между двумя империями, но за его спиной, в тени посольства, действовали совсем иные люди. Тайные эмиссары французского министра полиции Савари плели свою паутину.

Только в декабре люди Сперанского сумели негласно перехватить почту французского курьера, направлявшегося в Варшаву. То, что открылось в перлюстрированных письмах, повергло в шок даже императора Александра. Парижские соглядатаи описывали и численность русских полков на западной границе, и детально докладывали о настроениях при дворе. Они знали в точности, кто из великих князей ропщет на Тильзитский договор, каковы истинные долги знатнейших семейств, и с кем ведет тайные беседы вдовствующая государыня Мария Федоровна, люто ненавидящая Наполеона.

Вскрылась целая сеть тайных корреспондентов, опирающаяся на французскую диаспору. Сперанский тогда с горечью заметил, что у каждого знатного русского семейства есть гувернер, компаньонка или метрдотель родом из Франции, и многие из них почитают своим патриотическим долгом отправлять отчеты в Тюильри. Особую же ярость у французов вызвало обнародование нового таможенного тарифа в последний день минувшего года. Указ, ударивший по ввозу предметов роскоши из Франции, заставил торговцев и ювелиров взвыть от негодования. И именно в этой среде недовольных французские шпионы черпали самую верную информацию и находили самых исполнительных помощников.

Мог ли этот юсуповский дворецкий оказаться одним из винтиков в автоматоне Бонапарта? Несомненно. Человек его положения имел идеальный доступ к разговорам знати, к графикам выездов, к бумагам хозяина. А мастер Дюваль, чье французское сердце наверняка обливалось кровью не только от успехов русского ювелира-выскочки, но и от новых пошлин на лионский шелк и парижские украшения? Вполне возможно, что личная месть и поручение из посольства сплелись воедино. Устранение набиравшего силу русского дельца, имеющего вхожесть в высшие сферы, могло быть выгодно тем тайным силам, что готовили империю к потрясению, стремясь ослабить ее изнутри, посеять хаос и лишить двор надежных людей.

И все же, интуиция подсказывала Воронцову, что в данном случае парижский кабинет ни при чем. Французские соглядатаи, как убедился Сперанский, действовали тоньше. Они предпочитали шантаж и воровство. Резня средь бела дня на улицах древней столицы, громкий скандал с разгромленными экипажами — это не про Савари.

— Расклад прескверный. Этот француз-дворецкий давно мозолил мне глаза.

Толстой устало потер лицо.

— Думаете, его использовали вслепую?

— Я уверен в другом, — отчеканил Воронцов. — Кто-то придержал гонца и шепнул измененное время.

В кабинете больше никто не спорил, осознавая мерзость и эффективность этого механизма.

— Получается, Григория сдали еще у крыльца, — констатировал граф.

— Верно, — подтвердил Воронцов.

Полуночный Петербург сохранял видимость покоя. В окнах особняков продолжали тлеть огни.

Разбор архангельских депеш и усадебного саботажа привел к выводу о том, что Григорий на несколько часов лишился невидимого щита. Воронцов мог бы и дальше бесконечно препарировать хронологию предательства юсуповской дворни. Однако реальность диктовала иные правила, сам ювелир оставался в Москве, его местонахождение было неизвестно, а значит, приоритетом становилась организация нового контура защиты.

Оторвав взгляд от донесений, Алексей Кириллович скомандовал:

— Пишите.

Письмоводитель коршуном навис над листом.

— Срочная депеша. Поднять людей и перевернуть город вверх дном. Искать Григория Пантелеевича. Шерстить богадельни, почтовые дворы, ямские станции и питейные заведения. Обнаружив — аккуратно взять под крыло, обеспечив защиту.

Перо яростно заскрипело по бумаге, фиксируя приказ.

— Дальше, — продолжил Воронцов. — Передайте нашему прикормленному чиновнику: исключить розыск, не допустить облав по трактирам. Наша цель — обеспечить безопасность ювелира в тишине.

Толстой одобрительно подобрался.

— Здравая мысль. Нужен розыск по горячим следам. Раз он дотащил Ивана до лекаря, значит, следом начнет искать крышу над головой и верных людей.

Раскидав оперативные задачи, Алексей Кириллович наконец повернулся к двум неприметным фигурам, которые успели вернуться с новыми сведениями. Первый досконально знал изнанку столичного ремесленного мира. Второй специализировался на теневых посредниках — той мутной породе стервятников, что сводит заказчиков преступлений с исполнителями.

Сухопарый осведомитель по ремесленникам прочистил горло.

— Московская картина пока напоминает лоскутное одеяло, Алексей Кириллович. Нападавшие выбиваются из вида уличной шпаны. Работали в глухой тишине, кошельками не интересовались. Целенаправленно крушили экипаж, пытаясь достать Григория Пантелеевича. Одного из отходящих бойцов опознали складские артельщики. Мутный тип, крутится возле мастеровых. Завсегдатай грязных подрядов, где перемешаны люмпены, подмастерья и скупщики краденого. В московской теневой среде проскользнули упоминания некоего «француза» или «мастера».

Толстой вскинул голову.

— Дворецкий?

— Граф, давайте обойдемся без преждевременных ярлыков, — осадил его Воронцов.

— Алексей Кириллович, надо спасать Гришу с Ваней.

— И все же, — непреклонно продолжил Воронцов, игнорируя графа, — излагайте дальше.

Осведомитель обозначил легкий поклон:

— Мои люди проследили и выяснили, что этот мастер — ювелир. Дювалб.

Воронцов с Толстым переглянулись.

— Мотив? — спросил Воронцов.

— Застарелая ненависть, — отозвался агент. — Дело француза дряхлеет. Внешне проблем нет, однако жирные клиенты утекают к «Саламандре». Столичной публике разонравилась классическая школа, им подавай эпатаж, смелые решения и скандальный флер. Григорий Пантелеевич в моде.

Чуть помедлив, осведомитель заявил:

— Дюваль — талантливый ювелир, Алексей Кириллович. Именно поэтому его желчь опасна. Бездарь обычно ограничивается площадной бранью. Свергнутый мэтр воспринимает перехват заказов и славы личным оскорблением.

— Ваши выводы или его речи?

— Мои. Оригинал звучал забористее. Особенно после фиаско с Коленкуром. Говорят, француз на несколько суток заперся в кабинете, опустошая винный погреб.

— Коленкур-то здесь каким боком? — нахмурился Толстой.

В разговор вклинился специалист по теневому сектору:

— Федор Иванович, Дюваль рассчитывал с помощью посла создать колоссальный капитал и восстановить статус-кво. Он грезил возвращением моды на французские заказы. Коленкур не поддержал, по нашим сведеням. Мастер жаждал признания своего безоговорочного превосходства, получив взамен подачку.

Толстой хмыкнул.

— Выходит, спесь сбили свои же?

— Именно, — подтвердил посредник. — Добавьте к этому уход дворян под вывеску «Саламандры». Двойной удар.

Воронцов задумчиво барабанил пальцами по донесениям. Эмоциональный фон подозреваемого прояснился, оставалось привязать обиду к найму убийц.

— Как это вообще могло проиойти? Как солидный ювелир дотянулся до московских головорезов?

Теневик ответил без запинки:

— Лично марать манжеты в притонах он бы побрезговал. Однако в его распоряжении разветвленная сеть французской диаспоры и ремесленного дна. Артельщики, перевозчики, скупщики лома. При наличии тугого кошелька организовать карательную акцию через цепочку посредников проще простого.

Сцепив пальцы, Алексей Кириллович задал контрольный вопрос:

— Кому смерть Григория Пантелеевича принесет максимальную выгоду на столичном рынке?

— Только Дювалю, — отрезал осведомитель. — Устранение соперника вернет ему даже не потерянные барыши, а растоптанное чувство собственного величия. Для таких снобов амбиции…

Толстой угрожающе навис над столом, опершись на кулаки.

— Алексей Кириллович, хватит разводить политесы. Пора брать этого франка вытрясти душу. И дворецкого… дворецкого тоже на всякий случай.

— Всему свое время, граф, — вздохнул Воронцов.

Повернувшись к писцу, он продиктовал:

— По Дювалю. Поднять документы. Кредиторы, отвалившиеся заказчики, контакты, внезапные командировки.

Письмоводитель строчил с безумной скоростью.

Откинувшись в кресле, Алексей Кириллович свел воедино элементы мозаики.

Юсуповский лазутчик филигранно исказил часы подачи экипажа. Финансовое и логистическое обеспечение удара, с огромной долей вероятности, взяла на себя уязвленная французская гордость в лице Дюваля. Имея выходы на криминал, мастер легко переродил свою зависть в московскую засаду.

Масштаб катастрофы стремительно разрастался. Избитый телохранитель, дорожная засада и амбиции мстительного ювелира оказались вершиной айсберга. Когда в одном уравнении сходятся большие деньги, уязвленное самолюбие и мышь в особняке, пролитая кровь служит прелюдией к настоящей бойне.

Избавившись от лишних ушей, Воронцов заново перетасовал донесения на столе. Толстого он решил задержать. Обсуждать подобные расклады имеет смысл лишь с тем, кто знает цену пролитой крови на собственной шкуре.

Тяжело навалившись на подлокотник, Толстой сидел вполоборота к столу. Он цедил слова сквозь зубы.

— Ваши мысли, граф? — бросил Алексей Кириллович, изучая столешницу. — Кто возглавляет наш список доброжелателей? Не может же один Дюваль и дворецкий все это придумать? Сомнительно.

— Начинать следует с ближнего круга, — глухо отозвался Толстой. — С тех, кто трется у дверей, и способен виртуозно перевести стрелки часов прямо перед отправлением экипажа.

— Усадьбу мы взяли в на заметку, — кивнул Воронцов. — Внешний периметр?

Граф брезгливо поморщился.

— За пределами ограды у него в кровниках половина столицы. За какой-то жалкий год наш подопечный умудрился нажить врагов больше, чем иной министр за всю карьеру. Старых мастеров помножил на ноль. Молодых задвинул в тень. Французскую свору публично выпорол. Влез в придворные интриги раньше, чем научился кланяться. Подобная прыть плохо заканчивается.

Уголки губ Воронцова дрогнули, оценив формулировку. Проблема Григория Пантелеевича заключалась в феноменальной способности создавать ненависть на всех уровнях общества одновременно. Одних корежило от его коммерческого триумфа. Другие задыхались от возмущения, наблюдая, как наглый выскочка вышибает своей знаменитой саламандровой тростью двери тех дворцов, куда древние роды десятилетиями стояли в очереди. Третьи же начали осознавать пугающую правду, за вывеской модного ювелира скрывается ум, бешеная воля и магнетическое притяжение чужих капиталов. Подобные таланты в России прощают неохотнее карточного шулерства.

Воронцов анализировал. Придворные интриганы предпочитают бить изящно: пущенной сплетней, ядовитой запиской, внезапной опалой и закрытыми перед носом дверями. Резня в подворотнях — моветон для дворцовых кругов. Французская свора тоже работает тоньше и без истеричной поножовщины. Следовательно, либо Воронцов не знает деталей, либо настоящий противник скрыт.

Постучав костяшками по сводке, он резюмировал:

— Кандидатура Дюваля выглядит идеальной.

— Настолько идеальной, что аж раздражает? — прищурился Толстой.

— Настолько, что я отказываюсь слепо в нее верить.

Французский ювелир подходил на роль заказчика, да. Мастер старой закалки, обладающий подлинным талантом и заслуженным авторитетом. Ущемленное эго такого калибра кровоточит долго и страшно. Дешевый ремесленник поскандалил бы и забыл. Но когда признанный мэтр наблюдает, как безродный чужак уводит элитарную клиентуру, сгребает барыши и диктует моду всему городу — тут включаются иные механизмы. Зависть превращается в первобытную ярость. Возникает стойкое ощущение незаконно экспроприированной жизни.

История с Коленкуром лишь подлила масла в огонь, хотя и не совсем понятно что там произошло на самом деле, Коленкур явно не просто так держал на привязи Дюваля. В подобных обстоятельствах слабовольные спиваются или режут жалованье подмастерьям. Люди с характером нанимают мясников.

— Я вполне допускаю, что он оплатил карательную акцию, — продолжил Алексей Кириллович. — Однако для ее реализации одной ненависти недостаточно. Требовалась возможность. И ее распахнули прямо из Архангельского.

Граф скептически изогнул бровь:

— Полагаете, франк взял на содержание юсуповского дворецкого?

— Не знаю, Федор Иванович. Эти двое могут вообще не подозревать о существовании друг друга. Лакей за три копейки придержал депешу. Обозленный ювелир случайно перехватил информацию о пути. Две подлости совпали.

Изящные, многоуровневые заговоры хороши для красивых отчетов начальству. А жизнь состоит из цепочки банальных случайностей. Один проболтался ради копеечной выгоды, второй подсуетился с наймом шпаны, москвичи ударили по наводке — и вот уже вырисовывается масштабная катастрофа. Причем каждый участник цепочки до конца дней будет клясться, что ничего серьезного не планировал.

— Альтернативные кандидаты? — коротко спросил Толстой, безошибочно уловив ход мысли.

— Из гильдейских — любой отодвинутый от кормушки. У них, правда, обычно кишка тонка и казна пустовата. Дворцовую свору отбрасываем. Остается Дюваль на вершине списка.

Воронцов набрал в грудь воздуха для ответа, но осекся. Из коридора донесся дробный, тяжелый стук каблуков. Подобным шагом, игнорируя дворцовый этикет и субординацию, передвигаются курьеры с катастрофическими вестями, понимающие, что их голову могут снести за малейшую задержку.

Двери распахнулись. На пороге вырос гонец, с его шинели еще осыпался снег. Лицо серое от усталости, губы посинели от бешеной скачки. Скупым поклоном он протянул запечатанный пакет.

— Москва, Алексей Кириллович. Только с седла.

Сломав сургуч, Воронцов впился глазами в прыгающие строки. На долю секунды он застыл изваянием. Этой неподвижности Толстому хватило, чтобы осознать насколько ситуация изменилась.

Алексей Кириллович медленно поднял голову.

— По последнему известию, — сказал он, — сам Григорий Пантелеевич ранен.