Глава 21

Загородив проем, служивый встал каменным изваянием. Такие люди самые неудобные, вежливые, исправные, упертые.

— Ваше благородие, — повторил он, — Надобно ваше показание-с.

Первым порывом было отшвырнуть его с дороги безо всяких тонкостей. Мой человек истекал кровью, пока этот канцелярский болван тянул время.

Однако одного взгляда на его физиономию хватило с избытком, силовой вариант обречен. Передо мной стоял человек-должность. Следовательно, бить предстояло по его положению в сравнении с моим титулом.

Выпрямившись, я нацепил на лицо маску презрения, которую никогда еще не использовал. Внутри все колотилось от бешенства, пальцы сами сжимались на трости, до одури желая схватить этого умника за ворот и ткнуть носом в умирающего Ивана. Вот тогда бы до него дошел истинный смысл слова «надобно».

— Вы, кажется, не вполне понимаете, что творите.

Едва заметное моргание с его стороны.

— Ваше благородие, я исполняю службу.

— Вздор. Вы мешаете спасать того, кто принял удар вместо меня. Более того, вы препятствуете дворянину, пережившему покушение в самом сердце Москвы. Желаете, чтобы я повторил это вашему начальству?

Плечи бюрократа напряглись.

— Показание-с требуется сейчас.

— Кому требуется? — чеканя слова, переспросил я. — Вам? Или, быть может, правосудию?

Он набрал в грудь воздуха, но я перебил его на полуслове:

— Слушайте внимательно. Вернувшись, я предоставлю нужные вам показания. Причем тогда, когда сочту нужным. В случае гибели моего человека из-за украденных вами минут, клянусь, эта смерть ляжет тяжким бременем исключительно на вас.

Мой безэмоциональный тон сработал.

Полицейский буравил меня взглядом. Перед глазами стоял Иван, кровь между пальцев, восковая кожа на койке и пропитавшийся багровым бинт. Рядом же торчал этот крючкотвор, рассуждающий о порядке. Мне так хотелось взять этот самый «порядок» и скрутить ему шею.

— Ваше благородие, — осторожнее начал он, — пролита кровь. Отпустить вас вот так просто не имею права.

— Равно как и я не вправе бросить истекающего кровью спасителя, — отрезал я. — Оцените приоритеты.

Шагнув вплотную к служаке, я еле сдерживаясь, процедил:

— Вы ведь человек разумный. Представьте, какими красками заиграет ваш доклад, если из-за вашей излишней ретивости скончается раненый при нападении на барона, известного в столице ювелира, кстати, Поставщика Двора. Начальство будет радо?

— Нет, — выдохнул он.

— Тогда прочь с дороги.

Крепкий орешек.

— Мне, в отличие от вашего брата, позволительно не торопиться с кляузами. Уяснили?

Противная ситуация, аж самому тошно и при этом совершенно вразрез с моими правилами. И абсолютно плевать, Ваня важнее.

Служака подался назад.

— Дожидаюсь вашего возвращения, — процедил он.

— Ждите.

Оставив его позади, я вышел на мороз. Тяжелая шуба взмокла от пота, а на руках до самых запястий темнела кровь, поди теперь разбери, где моя, а где чужая. Глотая ледяной воздух, я твердил про себя единственное уцелевшее слово: быстро.

Требовалась почтовая станция и ямщик, готовый загнать лошадей до Твери и обратно.

У ворот отирались двое: извозчичий мальчишка и мужик с охапкой дров. Ткнув окровавленной тростью в сторону пацана, я поинтересовался:

— Где почтовая?

Окинув оторопелым взглядом мою перепачканную шубу и перекошенное лицо, малец решил не перечить.

— За углом, ваше благородие! Дальше к переезду и налево.

— Беги вперед. Укажешь дорогу — дам рубль.

Сорвавшись с места ураганом, провожатый помчался вперед. Я устремился следом.

Станция воняла конским потом. За стойкой клевал носом конторщик, сообразивший по моему виду, что впереди маячит либо щедрый куш, либо скандал.

— Подавай ямщика. До Твери. Сию минуту.

Брови служителя поползли вверх:

— Глухая ночь на дворе…

— И?

— Скотину жаль гнать.

Выхватив пачку ассигнаций, я швырнул их на затертый стол. Заодно и мальчишке рубль перепал.

— Ямщика!

Споры сразу прекратились. Ничто так благотворно не влияет на здравый смысл, как хруст казначейских билетов.

Под истошные крики конторщика, призывающего дворню, я выудил бумагу. Опустившись на жесткую лавку, я набросал послание доктору Беверлею. Рублеными фразами:

«Иван при смерти. Москва. Выезжайте немедленно, гнать без остановок, меняя лошадей на каждой станции. Счет на часы. Бросайте все. Григорий».

Пробежавшись глазами по строкам, я узнал адрес местной «больницы» и указал адрес.

Годится. Возникший словно из-под земли жилистый ямщик принадлежал к той породе людей, что не задают вопросы при виде денег.

Всучив ему сложенный лист, я отчеканил:

— Лично доктору Беверлею в руки. Спит — поднимай. Ужинает — тащи из-за стола. Начнет противиться, передай: гнать так, словно за ним черти гонятся.

Мужик молча сгреб послание. Сверху легла еще одна увесистая стопка купюр — гарантия того, что у гонца не возникнет соблазна заскочить в кабак погреться. Увидев адрес Беверлея, который я указал, он удивленно уставился на меня. Что поделать, он в имении Екатерины Романовой.

— Загоняй коней, не щади себя, на станциях сразу требуй свежих. Поспеешь вовремя — осыплю золотом.

Ямщик прочитал на моем лице нечто такое, от чего у него, видимо, мороз пошел по коже, он махнул гривой:

— Исполню, ваше благородие.

Выйдя во двор, я провожал взглядом растворяющиеся во тьме сани. Качнулся фонарь, взвизгнули по насту полозья, тройка рванула с места, оставив после себя облако пара.

Стрела выпущена, Беверлей скоро окажется в пути, а мой лимит действий на этом исчерпан. Ожидание для человека на грани — изощреннейшая из пыток. Пока ты в движении, орешь, раздаешь взятки, угрожаешь, строчишь приказы — все предельно ясно. Но стоит передоверить судьбу чужим рукам, остается только вести обратный отсчет.

Всученная гонцу сумма заставит глаза гореть ярче любого фонаря. Безусловно правильные, необходимые шаги. Тем не менее, прямо сейчас Иван продолжал истекать кровью в убогой палате. Вокруг мясники в фартуках, для которых чужая рана давно превратилась в рутинную волокиту.

Развернувшись к больнице, я прибавил шагу, почти переходя на бег. Оставлять там Ивана надолго — нельзя, его там просто уморят. Если сегодня он чудом избежит кровопотери, завтра его добьет лихорадка или госпитальная зараза. Возможно стоит улучшить его положение, но как?

Столичные лечебницы слишком на виду. Эта мысль заставила меня вкопаться в снег посреди тротуара. Какой-то прохожий с вязанкой дров едва не снес меня, грязно выругался и поплелся дальше, пока я сверлил тяжелым взглядом сугробы под сапогами.

Очевидная же вещь! Покушение явно спланировано заранее, следовательно, нападавшие захотят убедиться в результатах своей работы. Обладать выдающимся интеллектом для этого не надо. Достаточно выяснить, куда полиция волочет окровавленные тела после уличной поножовщины. В ближайший госпиталь или в Приказ — других маршрутов попросту нет.

Получается, Иван застрял в идеальной ловушке, открытой для контрольного удара.

Выругавшись вслух самыми забористыми современными матами, я обтер лицо подхваченным с сугроба снежком.

Парень валяется без памяти, ни шаг за дверью услышать, ни руку поднять. Мой человек превратился в легкую добычу. Ярость затопила грудь с такой силой, что сперло дыхание.

До этой секунды события выстраивались в четкую цепочку тактических задач: отбиться, довезти до коек, заткнуть крючкотвора, нанять гонца.

Но я упустил очевидное! Вызов врача решал лишь часть проблемы. До прибытия шотландца раненому требовалось надежное укрытие, а не только чистые бинты поверх раны. Или свои стены и преданные люди вокруг. Непробиваемая охрана у дверей. Кипяток на жаровне и крепкие парни, привыкшие исполнять приказы беспрекословно.

Кто может помочь? Юсуповы. Ну разумеется.

Речь шла о ресурсе могущественного клана. Мне требовались их неприступные стены и свирепая охрана. Нужно воспользоваться возможностью выдернуть лучших лекарей Москвы по одному щелчку пальцев. Родовая фамилия открывала доступ и к безопасному убежищу.

Ускорив шаг под скрип наста и дрожащий свет продрогших фонарей, я составлял в голове план действий. Необходимо было срочно найти московскую резиденцию Юсуповых, либо любую контору, управляющего или хотя бы толкового приказчика из их людей. Кого угодно, способного распахнуть ворота, выдать ключи и предоставить надежное укрытие. А заодно оставить в «больничке» человека с экипажем, чтобы Беверлея привезти в новое место.

Столичный особняк у такого древнего рода наверняка имелся. Однако я не помнил ничего такого, да и откуда? В подобные моменты особенно остро осознаешь бесполезность исторических знаний перед необходимостью найти конкретную улицу в темноте.

Замедлив шаг, я заставил себя собраться. Кто в этом городе обладает лучшей картографией? Дворня, вездесущие извозчики, хозяева трактиров. Прожженное московское купечество, прекрасно осведомленное о каждой богатой усадьбе и количестве зажженных в ней свечей.

Якунчиков! Цепкий столичный купец. Назвать Куманиных ему ничего не стоило, следовательно, и остальные знатные дворы он знал. Искать его самого сейчас было некогда, следовало немедленно отловить толкового проводника.

Впервые за долгое время фокус моего внимания сузился от глобальных планов до спасения одной-единственной жизни. Гибель Ивана в зловонной госпитальной палате обесценит все мои замыслы. Грош цена мне, взявшемуся перекраивать судьбы государств, если я не способен защитить собственного человека.

Сорвавшись на бег, я устремился к оживленной части улицы. Срочно требовался местный лихач. Ведомый этой мыслью, я свернул к ближайшей стоянке извозчиков.

Вечерняя Москва бурлила. Вереницы саней резали полозьями наст, извозчики на перекрестках обменивались обыденной бранью. В окнах трактиров и гостиниц дрожал теплый свет, над дверями скрипели вывески. Вдоль фасадов тянулся поток людей, спешащих к ужину, бредущих по делам или просто укрывающих носы в воротники от мороза. Вся эта суета скользила мимо моего сознания.

Я сдавил набалдашник трости до онемения. Саламандра яростно отбивала ритм по брусчатке, рискуя на каждом шагу отправить меня в скольжение по льду. Этот звон разжигал внутри невероятно полезную сейчас злость, удерживавшую меня от желания сесть в сугроб и отдохнуть морально от всего этого нагромождения событий.

Грязный снег у обочин пестрел конским навозом и копотью. С крыльца ближайшего кабака плеснули кадку с помоями. Едва успев отскочить от зловонной струи, я разразился проклятиями в адрес трактирщика, Москвы и всей этой эпохи.

Впереди показался богато украшенный фасад дорогой гостиницы. Из приоткрытых дверей тянуло жареным мясом и терпким вином. Внутри, звенел смех и сытые голоса. Жизнь по ту сторону порога текла размеренно и праздно.

Створка двери внезапно распахнулась настежь. Из теплого нутра на мороз вылетел человек. Уверенность движений выдавали породу, привыкшую получать дорогу по первому требованию. Поглощенные собственными проблемами, мы встретились самым нелепым и жестким образом — лоб в лоб, плечо в плечо.

Какое-то глупое стечение обстоятельств. Каждый, видимо, думал о своем.

Трость отлетела в сторону, сапог заскользил по ледяной корке. Я упал. Бедро пронзила боль, выбивая из легких воздух, перед глазами плясали темные пятна.

— С ума сошли? — бросил я, осторожно поднимаясь.

— Это вы, сударь, под ноги не смотрите, — огрызнулся незнакомец.

Голос звучал молодо и раздраженно. В любой другой день я бы ответил острее, но сейчас некогда. Надо стряхнуть снег, подобрать трость, идти дальше.

Опираясь на трость, я наконец всмотрелся в собеседника.

Молодое, холеное лицо. Дорогая, безупречно скроенная шинель. Взгляд лучился возмущением. Свет из дверей гостиницы бил ему в спину, делая черты лица резкими.

Смахнуть снег с рукава я так и не удосужился. На полах шубы темнели пятна чужой крови, бурые разводы покрывали даже трость. Мой откровенно криминальный вид заставил молодого барина немного смешаться. Еще бы: ждешь перепалки с неловким прохожим, а натыкаешься на человека, только что выбравшегося из эпицентра бойни.

Я сделал шаг в сторону, собираясь обойти его. И тут произошла неловкая заминка.

Незнакомец нахмурился. Я раздраженно перехватил трость.

Знакомые черты, очень знакомые. Я точно знал этого человека, пусть и не мог сходу привязать лицо к конкретным обстоятельствам.

Физиономия напротив тоже стремительно менялась. Юноша узнал меня на долю секунды раньше.

Лодыгин Александр Михайлович. Отлично, Толя, просто превосходно! Изумительно прекрасное дополнение к моему вечеру. Я рвал жилы, выгрызая у смерти драгоценные минуты, а судьба-насмешница выкинула на стол малолетнего щенка-дуэлянта.

Тем временем до Лодыгина дошел весь масштаб, даже раздражение испарилось. Нормальный человек не может так радоваться, столкнувшись с кем-то в темноте. Он смотрел на меня так, словно нашел оброненный год назад кошель с золотом.

— Вы, — выдохнул он. Столько концентрированной дряни скопилось в одном коротком слове, что мирный исход отпадал сам собой.

Я процедил сквозь зубы:

— Я. И если остатки рассудка вам не изменяют, вы немедленно освободите дорогу.

Лодыгин выдал нервный смешок, так смеются психопаты, чья навязчивая идея готова осуществиться.

— Освободить дорогу? После всего?

— После чего конкретно? — поинтересовался я, прекрасно осознавая, что сейчас польются помои вымышленных обид.

Следовало просто обойти его и продолжить путь. Не стоило вести никаких дискуссий или попыток воззвать к логике. Проблема заключалась в том, что Лодыгин перешел в фазу активного безумия, молодой дворянин упивался тем, что получил физический объект для вымещения своей застарелой ненависти.

Внезапно он с силой толкнул меня в грудь.

Трость скользнула вбок. Удержаться на ногах удалось лишь благодаря быстрому переносу веса на здоровую ногу. Ушибленное колено отдало болью.

— Руки, — тихо прорычал я.

Он стоял вплотную. На долю секунды возникло дикое желание впечатать набалдашник трости ему в зубы. В этом некрасивом ударе было бы больше правды, чем во всем их кодексе чести.

Нельзя. Иван гниет в госпитале. Беверлей должен приехать. Юсуповы еще не найдены. А этот фанатик вцепился в меня мертвой хваткой.

— Вы не смеете говорить со мной в таком тоне, — процедил Лодыгин, слегка запнувшись от избытка эмоций. — Не смеете!

— Я вообще не планирую с вами беседовать. Ваше появление некстати. Мой человек при смерти. Надеюсь ваша честь подождет пока я решу эту проблему.

Его взгляд скользнул по окровавленной шубе, запекшейся корке на саламандре, остановился на моем изможденном лице. Вместо ожидаемого отрезвления эти детали сработали как вызов.

Его губы растянулись в жутковатой, несоразмерно широкой улыбке, совершенно не вязавшейся с ситуацией. На крыльце трактира уже начали собираться зеваки. Пара извозчиков с любопытством вытянула шеи. Лодыгин не замечал никого, блеск в его глазах свидетельствовал о полном отрыве от реальности. Существует предел, за которым понятие чести превращается в диагноз, а этот юноша его явно перешагнул.

— Александр Михайлович, отойдите. Повторять не стану.

Он прошипел с маниакальным восторгом:

— Сама судьба бросает вас мне под ноги, барон! Слышите? Судьба! Я уж было решил, что вы снова ускользнете — спрячетесь за бабьи юбки. Но вы сами явились! Прямо сейчас.

Как же ты не вовремя, Лодыгин.

— Уберитесь, — бросил я.

Лодыгин отрицательно мотнул головой.

— Никаких секундантов. Никаких отсрочек. Я требую сатисфакции немедля. Стреляемся сейчас же.