Глава 1

— Григорий Пантелеевич, жду ответа. Вы берете должность при Отряде или остаетесь вольным механиком?

Витгенштейн повторил вопрос. Снаружи доносился приглушенный говор караульных и скрип сапог по крыльцу.

Пауза затянулась. Я лихорадочно оценивал диспозицию. Казенный мундир в этой армейской иерархии являлся единственным легальным допуском к управлению.

В партикулярном платье я был неудобной и весомой фигурой. Меня терпели, задавали вопросы, косились — но слушали. И все потому что за спиной стояли «Авроры» и тень императорского покровительства.

Останься я гражданским — сохраню лицо. Никто не заставит тянуться во фрунт перед каждым прапорщиком и глотать унтер-офицерские тычки. Формально я останусь хозяином своих механизмов. Только вот через три дня война, в которой гражданским нет места.

Витгенштейн истолковал мое молчание по-своему:

— Дабы исключить пустые опасения, поясню. Технику у вас никто не отчуждает. Имеется прямая государева воля: «Авроры» находятся в вашем ведении. Ни одна живая душа в корпусе не смеет вскрывать чехлы или дергать механизмы без вашей санкции. Это не обсуждается.

Я поднял взгляд:

— В чем тогда суть выбора?

— В вашей роли. Железо неприкосновенно. Но корпусу требуется понимать статус человека при этом железе. Кто вы? Приходящий столяр, которого дергают, когда сломался стул? Или полноправный чин, шагающий с Отрядом и несущий ответственность?

Расклад был непонятным все же. В любом случае Император защитил пневматику, но забыл защитить разработчика. Поставь меня вне штата — и ни один интендант не сдвинет «Аврору» с места без бумажки. Давыдов будет часами ждать согласований. А генерал Кульнев уйдет в прорыв по тракту, о котором я узнаю последним.

— Позвольте уточнить детали, ваше сиятельство.

— Излагайте.

— Допустим, я сохраняю вольную. Кто тогда определяет место «Авроры» в маршевой колонне?

— Диспозицию задает штаб через графа Толстого. Ваша задача — оценить, выдержат ли рессоры.

— А если строевому офицеру срочно потребуется машина для курьерской гонки?

— Он обращается к начальнику Отряда. К вам он придет за инструктажем, а не за разрешением.

— Моих техников могут сорвать на рытье редутов?

Тут подал голос Толстой:

— В обход меня — исключено. Раз они при Отряде, запрашивать будут через меня.

Витгенштейн кивнул, подтверждая.

— Касаемо медицины, — не унимался я. — Если лекарь требует грузить еще раненого, а я вижу, что машина не выдержит?

— Врач командует раненным, вы — техникой, — отрезал Витгенштейн. — В случае конфликта решение принимает старший по званию на месте. При наличии мундира вы полноправный участник спора и несете солидарную ответственность. Оставаясь гражданским — просто фиксируете поломку и покорно ждете приказа.

Вот оно. Краеугольный камень. «Покорно ждете приказа». В мирное время бюрократия страхует от ошибок. На передовой потерянные минуты оплачиваются кровью.

— Приняв должность, — я постучал пальцами по саламандре, — смогу ли я напрямую командовать своими людьми у машин?

— В рамках компетенции — безусловно, — ответил командующий. — Обслуживание, ход, укладка. Через графа Толстого, а в критической ситуации — по своему усмотрению с последующим рапортом. Мы даем вам право действовать, взамен требуя дисциплины.

— Непосредственный командир?

— Начальник Отряда Толстой. При откомандировании — назначенный штабной офицер.

Федор Иванович буравил меня тяжелым взглядом. Он отлично знал мою органическую непереносимость чужих приказов. Наверняка он уже в уме кроил схемы, как сохранить меня рядом, уберечь от генеральского гнева и подсовывать нужные распоряжения по-дружески.

Но никакая дружба не пробьет армейскую систему, когда запахнет жареным.

Таймер тикал. До форсирования Немана оставалось совсем мало. Чтобы пережить надвигающуюся мясорубку и спасти хотя бы часть людей, мне требовалось покупать право на прямое действие — уставная субординация. Сохранить гордость и остаться с чистыми руками или влезть в ярмо, но получить доступ к управлению — выбор был очевиден.

— Ваше сиятельство, — я выдержал взгляд Витгенштейна. — Вступление в должность не отменяет императорское поручение на «Авроры»?

— Ни в коей мере. Механизмы ваши.

— В таком случае я принимаю унтер-офицерскую должность при Отряде.

Толстой дернулся, не сумев скрыть изумления.

Генерал Витгенштейн несколько секунд изучал меня.

— Вы отдаете себе отчет, что это не формальность?

— Предельно.

— Вас смогут заткнуть одним приказом.

— Разумеется.

— И спросить по всей строгости.

— Значит, будет за что.

Толстой подался вперед:

— Григорий Пантелеевич, ты крепко подумал?

Я хмыкнул.

— Никакой уверенности, Федор Иванович. Но, оставшись за бортом, в критический момент я тупо не дотянусь до рычагов.

Я начал догадываться откуда ноги растут у этой ситуации. Более того, понимая всю подоплеку, я теперь понимал как выкрутиться и переиграть интриганов. В любом случае оно даже к лучшему, появилось столько возможностей, что аж дух захватывало. Пока все будут думать, что Саламандру подчинили, солдат-ювелир сумеет переиграть зачинщиков этой игры. Я еле сдерживал эмоции от грандиозности той идеи, что появилась у меня.

Фанфар за моим согласием не последовало, Витгенштейн просто щелкнул пальцами, сигнализируя дежурному свитскому достать свежий лист. Перехватив взгляд Толстого, я понял, что Федор Иванович все еще переваривал мою внезапную покладистость.

— Офицерских эполет не ждите, — отрезал командующий.

— Я за ними и не гонюсь, ваше сиятельство.

— Вот и славно. В корпусе достаточно ветеранов, выслуживших первый обер-офицерский чин кровью. Выйди отсюда вольный механик прапорщиком — штабные съедят вас живьем из зависти.

Витгенштейн грамотно гасил конфликт в зародыше. Офицерские звезды на штатском выскочке спровоцировали бы жесткий саботаж на местах. Кажется, это одна из причин — заглушить недовольство перед скорой войной.

Свитский поинтересовался:

— Пишем подпрапорщиком?

Оформить меня по одному ведомству с безусыми юнкерами означало что, моя идея будет сломана, мне нельзя было начинать со столь низкого чина. Да и армейские снобы засмеют, а возможно и в Отряде перестанут воспринимать всерьез.

Командующий тоже это понимал.

— Статус императорского протеже обязывает. Запишите: портупей-прапорщик при особой мастеровой команде Отряда.

Свитский заскрипел пером:

— Портупей-прапорщик… под началом графа Толстого.

— Высший унтер-офицерский чин, — пояснил Витгенштейн уже мне. — Без дворянских привилегий. Для интендантства вы теперь официальная единица. С вас можно спросить по всей строгости.

Класс, армейская система выдала мне инвентарный номер. Ладно уж, стерпим.

— И успокою еще раз, — веско добавил генерал. — Механизмы остаются в вашей вотчине. Без визы портупей-прапорщика технику не вскрывать, в сторонние обозы не переводить, для личных нужд не брать. Любой сунувшийся к «Аврорам» идет под трибунал за нарушение приказа.

Ради этого все и затевалось?

— Благодарю, ваше сиятельство.

— Приберегите благодарности. Субординацию придется блюсти, козырять старшим, выполнять распоряжения. Однако корпусным я спущу негласный циркуляр: любителей строевой муштры и желающих погонять Саламандру во фрунт я самолично отправлю чистить нужники. Мне нужны исправные транспорты, а не казарменные забавы.

Толстой хмыкнул:

— Премного благодарен. Я бы первому такому остряку сам шею свернул.

Витгенштейн снова повернулся к секретарю, диктуя рублеными фразами приказ о моем назначении.

Да уж, Толя, попал ты, конечно, знатно. Зато, какая красивая комбинация получится.

Быстро вычитав черновик приказа, Витгенштейн размашисто чиркнул пером на полях и выставил нас.

Ночной воздух ударил в лицо, сгоняя жару. У коновязи негромко переругивались гусары, звякала сбруя. Мы отошли от штабной избы вглубь двора.

Толстой резко затормозил, разворачиваясь ко мне.

— Ну, Григорий Пантелеевич. Умеешь ты удивлять.

— Федор Иванович, ты даже не представляешь как я удивлю тебя еще сильней.

Толстой с усмешкой поправил сползший плащ.

— Как бы то ни было, привыкай к новым реалиям. Теперь по уставу я твой прямой командир. Прикажу стоять — будешь стоять.

Я покрутил в пальцах трость.

— Если приказ не угробит пневматику — всенепременно, ваше сиятельство.

Федор Иванович впервые за весь этот долгий вечер искренне рассмеялся.

— Вот теперь узнаю прежнего Саламандру. Идем, надо обрадовать твоих орлов, Портупей-прапорщик.

До нашего расположения добрались далеко за полночь. Лагерный гул стих, лошади дремали под попонами. У «Авроры» маячил темный силуэт Фрола. Заметив нас, казак тут же приосанился.

— Попытки проникновения были? — негромко спросил я.

— Сунулся какой-то с расспросами, — доложил Фрол. — Я посоветовал идти своей дорогой, пока ноги целы. Отстал.

Толстой махнул рукой и мы шагнули в палатку. Граф пожелал доброй ночи, добавил что это приказ и ушел ухахатываясь.

На следующий день меня разбудил снова его гогот. Едва протерев глаза ото сна я уставился на довольного графа.

На моем сундуке лежала аккуратная стопка: казенный мундир нижнего чина, портупея, ремни и яловые сапоги. Судя по размеру голенищ, их прежний владелец отличался другой комплекцией.

— Оцени оперативность интендантства, — хмыкнул Толстой. — И не морщись. В обозе не держали запасной формы для тебя.

Я подцепил тяжелую ткань. Добротное и совершенно чужое. Плечи узковаты, рукава не по росту, а жесткий стоячий воротник гарантировал потертости на шее.

— Надеюсь, не с покойника сняли?

— С живого. Который ел втрое меньше твоего и очень этим гордился, видать, — Федор Иванович хмыкнул. — Примерь. Подгонят по фигуре, но масштаб бедствия нужно оценить.

Я втиснулся в мундир. Под мышками тут же затрещало, воротник впился в кадык. Ремень пришлось перестегивать на крайнюю дыру. Толстой поправил мне портупею на спине, как делал это уже сотни раз со своими новобранцами.

— Ну вот, Григорий Пантелеевич. Поздравляю с обретением законного права третировать подчиненных и святой обязанности терпеть начальственный идиотизм.

— Начальство у меня, слава богу, с мозгами.

— В том-то и проблема, — Федор Иванович покосился на меня. — Я привык доверять все. А по уставу, мне придется сначала отдавать тебе приказы, а уже потом выслушивать аргументы. И мне это поперек горла.

Шутки кончились. Теперь мы оба находились внутри жесткой вертикали.

— Занесет — одернешь, — ответил я.

Я поправил колючий рукав. Казенная форма стирала личность. Без нее мне приходилось каждому встречному доказывать, что я не верблюд, ссылаясь на государя и статус мастера. А вот в мундире объяснять ничего не придется. Портупея, лычки, застежки — любой армейский сноб за секунду считает мой ранг и укажет место. Бесило это, но что поделать. Главное, воплотить в жизнь свою задумку. Вот уж рожи у штабных будут, когда идея «выстрелит».

Полог откинулся, явив Давыдова. Денис Васильевич явно снаружи караулил. Он окинул меня взглядом с головы до ног, задержавшись на портупее, и криво усмехнулся:

— С пополнением, господа. Григорий Пантелеевич, позвольте поинтересоваться, когда изволите прибыть на строевой смотр? Я готов лично заняться муштрой.

— Только попробуй, Денис Васильевич, — процедил Толстой. — Сгною в ночных дозорах. Давай по существу. Связь с авангардом держишь так же?

Давыдов стер улыбку.

— По старой. Но теперь процедим сведения. Данные — вам на стол. Если вопрос касается переброски машин — решение за прапорщиком Саламандрой.

— Именно так, — кивнул Федор Иванович.

— А если ситуация потребует ударить в штыки быстрее, чем курьер довезет бумагу?

— Значит, бьешь в штыки, а потом пишешь подробный рапорт. Только ради Бога, Денис Васильевич, избавь меня в донесениях от своей высокой поэзии. Пиши кратко.

Слушая их перепалку, я окончательно примирился с военщиной. Мундир стоил каждого неудобства.

Давыдов обошел меня по кругу, как оценщик на ярмарке.

— Смотришься дико, не обессудь. В партикулярном платье ты выглядел на своем месте. А сейчас… будто палачу вместо топора выдали десертный ножик.

Я перехватил трость с бронзовой саламандрой, опираясь на нее двумя руками.

— Инструмент не важен, главное, чтобы резал.

Толстой собрался было ответить, но тут полог снова дернулся. В палатку бесшумно проскользнул Фигнер. Он мрачно оглядел мой мундир и произнес:

— Быстро штабные сработали.

— О чем ты? — нахмурился Толстой.

— О слухах. Вся эта кутерьма за ужином — про насосы, любопытных солдат и проблемы… Слишком гладко эти опасения расползлись по столу. Как по нотам разыграли, чтобы загнать мастера в стойло.

Эх, Александр Самойлович, не пали контору, сюрприз же не получится, если все всё узнают.

Давыдов задумчиво потер ус:

— В лагере языки без костей. После штабного застолья сплетни мигом разлетаются.

— Разлетаются, не спорю, — отрезал Фигнер. — Вопрос в том, кто именно вложил им в уши правильные слова.

Я дернул тесный воротник.

— Александр Самойлович, не сгущайте, — поморщился я. — За ужином у каждого ведомства был свой резон. Пехотинца заботит дисциплина, интенданта — фураж, лекаря — пациенты. Здесь не обязательно искать масонский заговор.

Толстой нахмурился. Как боевой офицер, он терпеть не мог абстрактных подозрений. Ему нужен был конкретный человек, которого можно взять за грудки.

— Имя есть? — жестко спросил граф.

— Нет.

Толстой резко выдохнул, принимая решение:

— Любопытных офицеров отшивать по уставу, да без хамства. Механикам запретить любые разговоры у костров. Всех интересующихся — гнать ко мне. Денис Васильевич, прекращай травить гусарам байки про «Авроры». Юмор кончился.

Давыдов мрачно махнул головой, соглашаясь.

Фигнер повернулся к Толстому:

— О новом чине Саламандры лагерь узнает. Нужно знать тех, кто станет спрашивать о точной формулировке в приказе.

— Приглядим, — отрезал Федор Иванович. — Но охоту не устраивать, паранойи в строю не хватало.

Толстой перешел в режим полевого командира, раздавая короткие директивы.

Давыдов козырнул и первым покинул палатку, Фигнер задержался у выхода, окинув меня внимательным взглядом.

— Мне крайне не нравится все это.

— Мне тоже.

— Вот и отлично. Будете бдительнее.

Он исчез во мраке.

Толстой пару секунд бессмысленно перекладывал пряжки на сундуке.

— Фигнер может перегибать палку, — негромко произнес граф. — Корпусные чины и без помощников задали бы те же вопросы. — Он вздохнул. — Отбивайся, Григорий Пантелеич.

— Постараюсь.

Граф вышел, оставив меня одного.

Скоро Наполеон форсирует Неман. Придется носить этот мундир так, словно в нем родился.

Эх, Толя, вот же влип. Ничего, прорвемся. А идея зато какая — идеище!