Глава 21

Тронуться от Смоленска не вышло, застряли на трое суток у дороги. Толстой воткнул полевой участок на стыке обозных маршрутов. Утром грызлись из-за подвод, днем дрались за воду.

Беверлей не отходил от перевязочного стола. После пожара он пристроил Лукьяна к телегам, на легкую работу, раненые шли сплошняком.

Вечеру пришел Фигнер.

— Главный штаб французов не получается проверить, слишком уж плотно там охраняют всех. — сказал он хмуро.

Толстой хмыкнул, он прекрасно понимал насколько сложная задачка у разведчика.

Фигнер достал бумажки.

— Мой человек видел смену лошадей для курьера к Даву. Здесь, здесь и тут.

Толстой хмуро уставился на карту.

— Думаешь Бертье?

Все и так понимали, чьи это люди. Читать лекции о том, как функционирует вражеский штаб, было некому и незачем.

— Связь, — подал голос Фигнер. — Самого Бертье нам не вряд ли можно взять. Дюрока тоже. А курьера — почему бы и нет.

Толстой задумчиво протянул:

— Берем бумаги, значит…

— Поддерживаю, — добавил я. — Перехватываем курьеров. Если попадется птица крупнее — смотрим по ситуации.

Толстой согласился, он всегда так работал — видел края ямы, в которую мы лезем.

Мы с ним отошли к бочке, Толстой достал кутузовский мандат на диверсии. Светлейший дал добро на работу по связи в целом, без деталей. Если пустить план по штабным инстанциям, он к утру обрастет и визами, и доносчиками.

Толстой прихлопнул мандат ладонью.

— Вот наши рамки. Как именно перехватывать курьеров — решим на месте. А вот голову снимут с меня.

— Одно условие, — встрял Фигнер. — Сведения по штабным сначала нужно проверить через фуражиров.

— Дельно, — бросил Толстой.

Так и порешили. Прискакал вестовой от Главной квартиры и скинул на стол пакеты, а сверху положил плотный конверт — массивный сургуч, размашистый почерк: «от Петра Афанасьевича Якунчикова».

Я вытащил нож, подцепил сургуч. Толстой в этот момент пытал Фигнера про резервных лошадей на проселке. Писарь просил сверить слово в копии приказа. Я сунул нож в карман.

Я поблагодарил вестового обещая передать ответ с дежурным.

Конверт бросил на кожаную папку. Лукьян в этот момент сидел у телеги и пил воду, рассматривая отцовскую печать. И углядел же, глазастый.

Я сгреб письмо Якунчикова со стола и сунул в папку.

Мне было некогда вскрывать конверт, вокруг кипела работа.

Я с головой ушел в проект со второй целью Отряда. Уж если Бертье получится схватить или ликвидировать, то можно считать, что все не зря. Для приманки Фигнер присмотрел безымянную речушку с гатью и бродом. Место подходило, недавно там мыкались наши обозы, оставив на съездах глубокие колеи. Забредший туда французский разъезд купится на легенду об оброненных бумагах. Тут главное не переборщить, фальшивка должна выглядеть как потерянный в суматохе штабной мусор. Идея Фигнера мне нравилась.

Пристроившись на ящике, Фигнер убористо строчил по-французски, имитировал почерк задерганного писаря, пишущего на коленке под мат обозных. Подделывать подпись Барклая Толстой запретил, поэтому внизу красовалась закорючка мелкого офицера и виза о пересылке в штаб 1-й армии. Текст пестрел рутиной: запасные маршруты, нехватка подвод, брошенные ящики и жалобы на жидкое прикрытие у переправы.

Достоверности ради в дезу вплели реальные приметы: и брод, и просеку, и конкретный колодец. А внутрь этой скучной правды Фигнер изящно завернул крючок, эдакий намек на наш уязвимый арьергард. После смоленской мясорубки корсиканец жаждал генерального сражения, а его штабные рыскали в поисках путей обхода. Любой толковый адъютант вцепится в такую бумажку.

Пробежав глазами черновик, Толстой кивнул:

— Главное, без генеральских фамилий. Годится.

Фигнер с прищуром ответил.

— Сошка мелкая, а сведения жирные. Я бы точно полез проверять.

— Вот и пусть лезут.

Толстой влепил на карте жирный крест.

— Выйдет крупный отряд — сразу отходим. Давыдов ударит по обозам левее, пусть французы бегут на дым, встречный бой нам тут не нужен.

Давыдов появился уже затемно. Склонившись над столом, он с ходу вник в расклад и ткнул пальцем в свой участок:

— Запалю им телеги здесь. Дым пойдет знатный.

— Твоя задача — оттянуть на себя разъезды, — отрезал Толстой. — Добычу оставь на потом.

— Сделаем.

Последним вызвали Пахомова. Несмотря на перевязанную руку, стрелок держался бодро. С ним подошли двое ребят, притащив чехлы с пневматикой, накачанные баллоны и оптику в сукне. Мне иногда кажется, что в чехлах муляжи, ведь оружие выдается под подпись. Значит у них его нет, видать, уж очень им нравится ореол который создается вокруг них.

Инструктаж Толстого был кратким:

— Дозоры снимать в крайнем случае. Стрелять по моей отмашке либо при провале.

Пахомов перевел взгляд на меня.

— Если заберут в плен — ствол ломать?

— Скрутить клапаны, если успеете. Нет — крошите механизм, чтоб французам не достался. Но в целом, плен я не советую попадать, — он сердито глянул на стрелком.

Уроки Удино все мы выучили накрепко. Воздушное ружье било без вспышки и дыма, но стоило в клапан попасть грязи — и дорогая снайперская работа превращалась в обузу.

До Лукьяна диспозицию довел старший стрелок. Пацану незачем было крутиться у нашего стола. Выслушав приказ, Лукьян подтянул ремень и принялся тасовать людей.

Я двинулся проверить технику. Иван замаскировал три «Авроры» под деревьями, обложив их телегами с сеном и лапником. Экипажи дремали на земле.

Ближе к полуночи фальшивка дозрела. Фигнер монотонно зачитал текст, а Толстой вымарал пару чересчур панических фраз. Граф влепил печать и прижал лист к доске, ожидая, пока схватится сургуч.

Расходились тихо, завтра эта бумажка могла притащить нам в сети штабного курьера, а могла вывалить на голову эскадрон французских кирасир.

Давыдов увел людей еще затемно. По каменистому съезду у просеки лошадей вели в поводу, чтобы не цокали подковами. Ниже, в лощине, всадники прыгнули в седла и потянулись гуськом. Задача у них была топорная: ударить по обозу, навести шороху, пожечь телеги, сгрести легкую добычу и раствориться в суматохе.

Толстой проводил отряд до зарослей. Напутствие вышло кратким:

— Удар, шум, отход. В драку не ввязываться.

— Сделаем.

Пощупав подпругу, Давыдов взмахнул рукой и канул за ветками. Какое-то время из темноты доносился осторожный хруст веток под копытами, а затем всё стихло. Только у наших телег кто-то изредка переругивался.

Своего подставного проводника Фигнер пустил в обход. Одетый в рваную сермягу мужик сутулился и мастерски изображал забитого пейзанина, до смерти уставшего от зуботычин и своих, и чужих. Наживку у брода пристроили заранее. Измятый лист валялся между сломанной оглоблей и какой-то грязной тряпкой — как раз там, где французы неминуемо наткнутся на свежие колеи от наших колес и примутся трясти проводника.

Перед выходом партизан еще раз прогнал мужика по легенде. Тот сбивался, путая «барскую» повозку с «казенной», что было хорошим знаком, ведь заученный наизусть текст вывел бы французов на чистую воду. Вслед за пейзанином тенью скользнул наш соглядатай с приказом держать дистанцию.

На позиции залегли еще до первых проблесков рассвета. Пахомов облюбовал неприметный пригорок, заросший кустарником со стороны тракта, а двоих своих парней спустил чуть ниже. Чехлы с пневматики стянули частично, освободив оптику и горловины. Проверенные ночью баллоны пометили. План отхода каждый боец знал назубок: свой маршрут к машинам, где лежат запасные резервуары и кому передать линзу, если зацепят.

Мое лежбище находилось у кривой сосны, чуть ниже стрелков. Отсюда простреливался взглядом кусок тракта, сам брод и наша спасительная просека. За главного оставался Толстой, и никакие мои столичные мандаты этого не отменяли. В поле балаган смертелен, дирижер всегда один. Моя головная боль это техника, оптика и опознание цели. На Фигнере — театр с подкидной бумагой, на Пахомове была снайперская работа.

Охрану просеки Лукьян выстроил грамотно, секрет у поворота, дозор в низине, еще пара бойцов у самого схрона. Сам парень встал на стыке, контролируя и нашу высоту, и замаскированные телеги. После ожогов он инстинктивно берег левый бок. Антипка, поигрывая карабином на сгибе локтя, маячил неподалеку.

Экипажи вцепились в поводья лошадей. Заваленная лапником и сеном техника сливалась с обозными телегами. Со стороны было похоже на типичный хвост отступающей армии.

Громыхнуло до восхода. Сквозь сырость прорвались мушкетные хлопки и заливистая французская ругань. Над макушками сосен неохотно пополз жирный серый дым, занялась солома или поварская телега. Гусар знал меру: дыму напустил на целую дивизию, а лес палить не стал.

К броду сразу выскочили трое французских конно-егерей. Пока один, спешившись, топтался по нашим следам, второй уже держал за шкирку подставного проводника. Мужик отчаянно жестикулировал, тыча пальцем то в брошенную оглоблю, то в ложную лесную просеку. Наконец, спешенный егерь пнул мусор, нагнулся и выудил из грязи наш запечатанный лист. Смахнув налипшую глину, он уставился на сургуч и тут же истошно заорал товарищам.

Для людей, у которых под носом идет бой, спорили они непозволительно долго. Один махал саблей в сторону давыдовского пожара, второй совал ему под нос фальшивку, а третий плотоядно косился на проводника. Вскоре отряд раскололся: пара всадников умчалась на выстрелы, остальные двинули к броду. У переправы остался жидкий пикет, они планировали стеречь дорогу и дожидаться начальства.

Затаившийся левее Фигнер напоминал кусок дерна. Лишь раз он оторвал руку от земли, показав Толстому два растопыренных пальца — разделились. Французы оказались осторожнее, чем мы рассчитывали.

Минут через пятнадцать к нашему кустарнику сунулся первый дозорный. Шел вразвалочку, высматривая примятую траву. Пахомов подпустил его вплотную, а после ткань чуть сдвинулось. В просвет между листьями скользнул вороненый ствол пневматики. Едва на тракте всхрапнула лошадь, раздался звук выстрела из пневматики.

Француз булькнул, схватился за пробитое горло и осел в траву. Шедший следом напарник резко обернулся, вскидывая оружие. Пахомов лишь чуть сдвинул оружие. Второй пневматический плевок ювелирно слился с далеким мушкетным залпом Давыдова. Егерь упал на колени и завалился набок.

С тракта падения никто не понял. Видимо, решили, что парни споткнулись или словили шальную пулю из леса. Всадники загомонили, кто-то грязно выругался, разворачивая коня к переправе, но прочесывать заросли дураков не нашлось. Пахомов тут же накинул ткань на ствол и не глядя сунул пустой баллон в карман рюкзака.

Клиенты созрели с опозданием. Сначала из-за поворота вынырнул головной дозор, а следом тяжело выкатилась темная дорожная карета. Колеса вязли в разъезженной колее. Конвой выстроился жестко: справа терлись офицер и конный жандарм, слева, вплотную к дверце, нависал хмурый тип в темном мундире. Замыкали процессию ординарцы. Для рядового вестового — свита чересчур жирная. Для маршала Бертье — куцая. А вот для птицы из личного гнезда корсиканца — в самый раз.

Двигались они на взводе. Ординарцы нервно косились на задымленный лес и переправу. Кучер натянул вожжи, готовый рвануть с места. Половина эскорта явно увязла на нашей ложной просеке, иначе вокруг экипажа яблоку негде было бы упасть.

Пахомов прильнул к оптике, устроив простреленную руку на мох. Выждав паузу, он торопливо протер окуляр лоскутом и поманил меня двумя пальцами.

Выдернув у соседнего бойца вторую подзорную трубу, я приложился к стеклу. Узкое поле зрения бесило: малейшее дрожание руки — и в фокус не влезали нужные предметы.

Наконец я нащупал левую дверцу кареты. Пассажир сидел не шевелясь. Эскорт вел себя нетипично для штабного конвоя: жандарм теснил коня, прикрывая окно своим телом, а кучер ловил каждое движение в салоне.

Накануне Фигнер вытряс из пленных приметы обер-гофмаршала Дюрока. Через мутное стекло разглядеть черты лица было нереально, но вот эта вышколенная пляска охраны вокруг экипажа подходила под описание.

— В левом окне, — одними губами шепнул Пахомов. — Вылитый Дюрок.

Я выждал еще пару ударов сердца. Экипаж тряхнуло на колдобине, пассажир дернул головой, блеснул профиль. Стопроцентной гарантии я бы не дал. Но жирная свита, броня из жандармов и эта ледяная отстраненность посреди дорожной неразберихи орали сами за себя. Не Бертье, конечно, но и это сгодиться.

Я сунул трубу Толстому.

— Из ближнего круга Бонапарта. Очень похоже, что Дюрок.

Он прилип к оптике, затем молча опустил трубу и крутнул кистью — приготовиться, но сигнала к атаке не давал.

В наших кустах все словно окаменели. Пахомов вцепился в замаскированную пневматику. Его первый номер уже взял на мушку головную лошадь, второй вел жандарма у колеса. За деревьями Иван сжал руль «Авроры», не сводя глаз с Толстого. Лукьян бесшумно сместил своего стрелка к низине.

Пальба Давыдова жахнула с новой силой. Конвой у кареты нервно завертел головами. Ординарец сдал назад, растягивая боевой ордер французов еще шире. Экипаж вкатился аккурат в нашу зону поражения, дистанция для снайперов.

Экипаж полз шагом, переваливаясь на разъезженной колее. Сидевший в седле у правой дверцы офицер то и дело кренился к окну, ловя приказы и передавая их назад. Слева в самой карете высился тот, в котором Пахомов заподозрил Дюрока, плотно прикрытый корпусом жандарма. Пара ординарцев отвалилась назад саженей на пять, один из них нервно дергал головой в сторону давыдовского пожара.

Конвой откровенно разваливался. Слишком жирная дичь, чтобы ехать с таким бардаком, но тут всё сложилось в идеальный шторм: часть охраны увязла у брода с нашей фальшивкой, остальные оттянулись на гусарскую пальбу и дергались от каждого шороха. Фигнер мастерски растянул их ордер, подарив нам те самые спасительные сажени между всадниками. Для бойни большего и не требовалось.

Толстой не опускал руку. Снайперы уже разобрали цели. Вдавившись животом в мох у корней сосны, я навел вторую трубу на карету.

Оторвавшись от окуляра, Пахомов выдохнул:

— Слева у дверцы.

Толстой выхватил трубу, прищурился на секунду и сунул обратно.

— Похоже на Дюрока.

Фигнер в кустах вскинул ладонь. Коридор чист. Это не отмашка к пальбе, а доклад, что можно рвать, если командир решит.

И тут слева, со стороны перелеска, пополз гуляющий шум копыт.

Толстой первым дернулся, его рука, готовая отдать приказ, остановилась, голова резко развернулась к просеке. Фигнер тоже вжался в мох. На ночном совете этот срез через лесок отмечали как слепую зону. Французы оказались проворнее, чем мы думали, они не стали ждать курьеров, а ломанулись на выстрелы напрямик.

Из-за сосен, ощетинившись пиками, вытекла колонна польских шеволежеров Императорской гвардии. Шли стремя в стремя, вкатываясь аккурат нам наперерез. Они отрезали нашу высотку от просеки с машинами.

Взгляд Толстого метнулся от снайпера к Лукьяну. Складывалось паршивое уравнение: Пахомов снимает конвой, мы бьем по кучеру, но поляки тут же затыкают просеку. Ивану придется заводить движок под градом пик, «стрельцы» Лукьяна лягут костьми, а нам переть пленного через частокол свежих клинков. Окно закрылось, никто не проронил ни звука.

Французы у кареты тоже срисовали подмогу. Ординарец махнул полякам саблей, показывая дорогу. Всадник у левой дверцы рявкнул кучеру, и тот рванул вожжи на себя. Экипаж затормозил. Предполагаемый Дюрок обернулся, полностью открыв лицо. Пахомов уставился в него через линзу, но внезапно дернул ствол правее, обшаривая противоположный борт кареты.

Он аж рот приоткрыл. Затем молча пнул сапогом второго стрелка и указал подбородком на свою цель. Тот долго ловил фокус между крупом лошади и окном. Сначала физиономия у парня была просто сосредоточенной, потом челюсть отвисла, он судорожно отшатнулся от трубы, словно та раскалилась.

Я по-пластунски направился к ним. Толстой разрешил мне только опознать цель, это единственное что мне удалось у него вымолить.

— Правый борт, — хрипнул Пахомов.

Наведя свою трубу, я пробился сквозь мешанину ремней и седел. В фокус влез всадник в совершенно диком для регулярной армии прикиде. Восточный тюрбан, ятаган, намертво приклеенная позиция у самой дверцы. Телохранитель императора мамелюк Рустам. Таких псов не приставляют к штабным курьерам.

Труба переместилась к мутному стеклу кареты. Экипаж качнуло, жандарм отъехал в сторону, и салон открылся как на ладони. На сиденье развалился плотный мужик в простом сером сюртуке. Он повернул голову к Дюроку, бросил рубленую фразу и небрежно махнул рукой. Власть перла из каждого жеста. Мамелюк справа, Дюрок слева, элитные поляки, прущие напролом…

Пахомов еще раз прошелся по целям и медленно повернулся. Лицо у него было серое.

— Григорий Пантелеевич… Что делать? Тут же…

Толстой был напряжен, он увидел цель. Его поднятая рука висела в воздухе каменным изваянием.

Мы лезли в эту грязь за курьером с бумажками. А вытащили из колоды джокера. Между нами и спасительными котлами «Аврор» строилась гвардейская кавалерия, а в тридцати шагах трясся в карете человек, заливший кровью половину Европы.

Толстой продолжал держать руку поднятой. Одно рубленое движение отделяло нас то ли от конца войны, то ли от братской могилы. Что делать, если перед тобой сам император Франции, Наполеон Бонапарт?