Глава 20

На четвертый день моего штабного сидения заявился Фигнер. Выглядел он дико, странный плащ, пудовая корка грязи на сапогах, рожа в царапинах, на пузе французская пряжка, а в кулаке зажата карта.

Спас положение мой стрелок. Парни дежурили у ящиков.

— Свой, — бросил он часовому. — Пропусти к Григорию Пантелеевичу.

Караульный покосился на длинные зачехленные ружья у стены. Перевел взгляд на лица моих парней и отошел.

Я выбрался из-под навеса. Фигнер сбил с шапки пыль и попросил напиться. Жадно глотая воду из кружки, он цепко изучал моих парней. Две тройки держались особняком, стволы замотаны в плотные чехлы, никто их толком не видел. Местные все продолжали крестить стрелков «лешими», от французов заразились.

— Красненская дорога?

— Начал оттуда. Дальше собирал обрывки по лазаретам и дворам. Самой свалки не застал, допрашивал выживших. Контуженный подпоручик, казак со сменными лошадьми, обозный, мельник-проводник. Показания сходятся.

Фигнер расстелил карту на ящике и придавил углы кружкой и ножом. Поля пестрели пометками: брод, заслон Неверовского, конница. Лист весь в грязи и заляпан кровью.

— По машинам сколько наших там крутилось?

— Одна, всего одна. Остальные завязли: часть работает на Багратиона, несколько экипажей вывозят раненых. У нас осталось два десятка на всю армию, да и те размазаны тонким слоем.

Я стукнул набалдашником трости по ящику. Двадцать штук из тридцати.

— Кто вел?

— Экипаж с линии Барклая. Фамилию старшего выясняю, ребята пошли в обход тракта. Сначала срезали через двор у мельницы, затем вброд. На мосту образовалась пробка из телег. У мельницы у нас была сменная пара и запасная упряжь. Ваша школа?

— Варвара оборудовала эти точки еще весной.

— Этот мужик спас дело. На броду лопнула постромка. Казак божится: без готовой замены сели бы там как есть.

Я нахмурился.

— Успели предупредить Неверовского?

— Да, еще до удара конницы. По времени пока не ясно, мельник клянется про четыре часа, раненый подпоручик выразился точнее: успели скинуть барахло с телег и построить батальоны до того, как на дороге поднялась пыль.

Я нахмурился.

— Пыль?

— Увидели нашего гонца, начали спешно разворачивать обоз, стягивать пехоту. Французы нагрянули позже.

Из своей прежней жизни я отлично помнил про отход генерала Неверовского. В школьных учебниках эту мясорубку сокращают до трех абзацев, обозначая стойкость пехоты, наскоки Мюрата и само отступление. А ведь за этит строками не видно офицера, который талантливо и умело руководил своими бойцами.

— Обозы вытянули?

— Частично. Тяжеляк скидывали по ходу, назад погнали ближайших. Неверовский рубил, де сначала патроны и раненые. Остальное — в канаву. Какой-то интендант до сих пор скрипит зубами из-за потерянного сундука с офицерским фарфором.

— Значит, выжил раз злится, — усмехнулся я.

Фигнер согласно махнул головой.

— В целом, начали рано стягивать людей. Вышло коряво, какой порядок на узком тракте среди вопящих ездовых и ржущих коней. Однако роты понимали маневр, французы думали врубиться в маршевую колонну, в итоге напоролись на готовых воинов.

Да уж, красоты во всем этом нет и в помине. Хрипящие лошади и пехотинцы, вжимаются плечом в плечо, благо машина смогла внести свою лепту, перехватили курьеров врага.

— Строй прорвали?

— Висели на волоске. В одном месте кирасиры почти смяли первую шеренгу. Отбились, где-то подмяли телеги, часть людей порубили у канавы. Крови пролито изрядно, но главное то, что дивизия не разбежалась по кустам. К Смоленску отходили слаженно, насколько это вообще возможно после такой молотилки.

Я быстро набросал текст. Внутри шевельнулось тщеславие ювелира. Хотелось, чтобы клиент лично похвалил сработавший механизм. Надо отвыкать от этих привычек. Уж если заказчики выжили, то это можно считать достаточной платой.

— Французы догадались о перехвате?

— Шут их знает. Один пленный зубоскалил, говорил, русские слишком прытко свернулись. Оправдывал собственную неудачу.

Мы еще раз прогнали маршрут по карте. Мельница, брод, смена и точка перехвата.

На бумагу легли несколько абзацев. Одна «Аврора» дала дивизии фору в пару часов. Перечень выполненных маневров. Главная мысль: благодарить за исход нужно русскую пехоту. Шестеренки лишь подвезли время.

Разведчик пробежал глазами текст.

— Годится.

Я усмехнулся.

— Красный — только первая кровь на смоленском тракте, —произнес Фигнер. — Часы выиграли, но Мюрата не остановили.

— Знаю.

— Дальше начнется кромешный ад.

Спрашивать подробности я не стал. Слово «ад» дополнительных пояснений не требовало.

Мой взгляд зацепился за чехлы со стволами у стены. Пара часов форы никак не спасала Смоленск от скорого пожара. Зато Неверовский получил шанс принять бой лицом к врагу.

Фигнер сжевал сухарь и запил водой из фляги. Вытер лезвие ножа о голенище и вытащил новую Смоленскую карту.

Мне нужно было отправить депешу Кутузову.

— Что по Смоленску? Только без слухов.

— Опросил барклаевских, адъютанта Багратиона, обозных. Матерятся.

Разведчик ткнул пальцем с грязным ногтем в перекрестье дорог.

— Пехота у стен встала, решили, что отступать хватит. Багратионовские офицеры с барклаевскими чуть не грызутся. Орут друг на друга прямо на марше. Одни кричат про позор, другие — про сохранение строя.

Я разглядывал заляпанный грязью лист. Смоленск был для меня просто страницей в учебнике истории, но сейчас это сотни беженцев на тракте. Сделав короткую пометку на полях своей ведомости, я поднял взгляд.

К навесу приковылял прапорщик с замотанной кровавым бинтом щекой.

— Что на выезде? — Спросил Фигнер.

Офицер покосился на мою трость.

— Давка там, повозки колесами сцепились. Пехота прямо по раненым прет, интенданты из-за сундуков в морды друг другу бьют.

— «Авроры» мелькали?

— Лекарская прошла по обочине. К ней увечных на руках таскали. Потом курьерская проскочила. Ее пытались использовать под тяжелых, но ваш уперся, сказал, приказ.

Голос у прапорщика был безэмоциональный, без какого-либо восторга перед чудо-техникой.

— Скольких забрали лекари? — спросил я.

— Троих, кому совсем край. Остальные сами побрели.

Прапорщик ушел.

— Рвут машины, — бросил Фигнер. — Штабной капитан требовал грузить канцелярские сундуки. Ваш сказал, люди важнее. Тот орал про арест, но рядом ударило ядро, так сразу заткнулся.

Под вечер заявился доктор Беверлей в сюртуке в бурых пятнах. Волосы слиплись от пота, он с ходу грохнул на стол список.

— Площадка у тракта. Столы. Кипяток. Корпия. Носильщики. И телеги.

— Много телег?

— Буду просить шесть. Все равно дадут три.

Интенданта мы нашли у вскрытых ящиков, где он лихорадочно сверял клячи с накладными. Завидев залитого кровью доктора, сразу пошел в отказ:

— Подвод нет!

Я сунул ему под нос приказ.

— Шесть свободных телег. Расчистить площадку, шестерых на переноску.

Он пробежал глазами подпись Кутузова.

— У меня сухари и архивы. Дам две.

Доктор подошел вплотную к нему.

— Три. Или вон тот с распоротым брюхом подохнет прямо у тебя.

Интендант покосился на носилки. Раненый пускал розовые пузыри, скребя пальцами шинель.

— Три сейчас, — сдался обозный. — Четвертую ссажу с бочек через час. Людей дам.

Перевязочную развернули у колодца. Солдаты быстро сбили столы, вестовой разжег костер под котлами. Через полчаса подкатила наша амортизированная «Аврора».

— Давай тяжелых! — крикнул старший экипажа.

Беверлей ткнул скальпелем в сторону трех кульков шинелей на земле. Баба в рваном платке вцепилась в носилки с молодым барабанщиком.

— Барин, его на мягкую!

Доктор приподнял мальчишке повязку на груди.

— Выживет на телеге. На машину — вон того, с раздробленным тазом.

Женщина завыла. Я велел солдатам привязать телегу с барабанщиком сразу за машиной. Чтобы Беверлей проверял его на привалах.

На закате примчалась курьерская «Аврора». Сбросили дежурному пакет, потребовали свежих лошадей. Тут же подскочил какой-то штабной с сундуком. За ним седой майор с контуженым офицером.

Старший машины посмотрел на меня.

Я указал на пакет.

— До штаба. Срочно. Этого — к Беверлею. Бумаги — на телеги обоза.

Штабной открыл рот, собираясь качать права, но заметил вдалеке самого Кутузова и сник.

В темноте к костру тянулись выжившие. Уставший курьер жевал хлеб, глядя в огонь. Обожженный офицер материл командование, сдавшее город. Обозный, оравший до этого на беженцев, молча сгрузил на землю свой мешок и посадил в телегу бабку.

Я молчал. Все эти события перемешались в огромную кучу всего. Я не мог разорваться, при этом прекрасно знал, что ничего лучшего уже не сделать. Все слишком завертелось и запуталось, начиная от той истории, которую я знал и заканчивая моим вмешательством в нынешнюю реальность. Оттого и сумбур и от применения пневматики, и от использования «Аврор».

Я плыл по течению, с ярым желанием побарахтаться. И кажется есть пара интересных мыслей как вылезти из этого кома проблем с наименьшими потерями.

К полудню добрались до полевого лазарета. Беверлей трясся на козлах санитарной машины, вцепившись в лекарский ящик. Каждые полверсты проверял склянки. Мои стрелки топали следом, встречные шарахались от них.

Телеги стояли аккуратно, что редкость для тракта. Увечные направо, казенные ящики налево, порожняк — в смену. На обочинах стояли мои стрелки. У санитарной повозки двое проверяли крепления носилок.

Беверлей спрыгнул на землю.

— Идем к Кульневу. Подводы потом.

Мы подошли к сараю за яблонями, куда транспортировали генерала.

Кульнев лежал под шинелью. Осунулся страшно, губы в трещинах, глаза запали. Узнаваемыми остались только бакенбарды.

Услышав шаги, он приоткрыл глаза.

— Яков Петрович, — негромко позвал Беверлей.

Генерал дернулся приподняться. Доктор вжал его плечо в настил.

Кульнев перевел взгляд на меня.

— Ваш эскулап опять мной командует, — еле слышно выдавил он.

Я сдерживая радость рассматривал вояку. Беверлей влил ему в рот воды из ложки.

— Покой, — бросил хирург мне. — Перевязка по часам. Бульон.

Этого краткого мига хватило мне для того чтобы увериться что этот человек в этой истории будет жить. И кто знает каких еще делов натворит. Уж с его-то неуёмностью, сложно что-либо предсказать.

Мы вышли на воздух. У обочин ждали сотни раненых.

Часть наших стрелков ушла с курьерами, часть охраняла ящики. Лукьян и Антипка таскали воду и разгружали фуры. Молодой Якунчиков работал без остановки, Антипка терся рядом, зыркая по сторонам.

Пока я рассматривал это небольшое подворье, потянуло дымом, такое было не внове. Война без пожаров редко бывает, поэтому были у нас «пожарные», которые споро решали проблему. За избами истошно заголосила баба и кто-то заорал про ребенка внутри.

Лукьян сорвался с места, схватил у колодца мокрую ряднину, накинул на голову и вошел в огонь. Двое солдат сунулись следом, но быстро отшатнулись. Они принялись поливать косяк из ведер.

Жахнула прогоревшая балка. Лукьян вывалился из дверей. На руках — завернутый в мокрые тряпки кулек. Ступив за порог, он передал девчонку солдатам и упал на колени. Хватал ртом воздух рывками. Антипка заверещал.

Я подошел и опустился рядом. Рванул ему воротник рубахи.

— Голову ниже. Воду сюда.

Беверлей швырнул Лукьяну на лицо мокрую тряпку и потянулся к пуговицам его кафтана.

Лукьян перехватил руку хирурга.

— Дымом взяло… пройдет.

Движение слабое, да и пальцы дрожат. В этот момент влез Антипка. Отшвырнул руку доктора, закрыв Лукьяна собой.

— Не трожь!

Лукьян вцепился в рукав наставника.

— Уйди… жив я.

Антипка подхватил Лукьяна под руку. Тот шел тяжело, прикрывая ладонью распоротую рубаху.

К вечеру пожар залили. Лукьян валялся на сене, его верный пес Антипка сидел у колеса санитарной повозки, вцепившись в его кафтан.

На следующее утро заявился Толстой, который развернул свою канцелярию возле меня. Одного писаря посадили у колеса санитарной повозки, второго — на пустой сухарный ящик, третьего пристроили у бочки. Бумаги придавили камнями. Писарям приходилось поминутно смахивать рукавом дорожную грязь с листов. Курьеры со сменными лошадьми ждали поодаль.

Я вычитывал черновики, сводки: раненые, подводы, забитые обозами тракты, точки с водой, французские разъезды. Писарь монотонно читал вслух, я сверял, Толстой чиркал кому какой пакет.

Мы готовили три копии: Барклаю, Багратиону и в Главную квартиру Кутузову. Мгновенной связи не получалось. Одна машина ушла ночью с тяжелыми. Другая вернулась и требовала лошадей. Третья торчала где-то у двора. Подготовленные точки и механика резали время доставки, но разбитые гати и чужие заставы не вписывались в уравнение. И это еще граф присовокупил Устав, который требовал Кутузов.

Тем не менее, раньше донесения расползались, один штаб получал живой рассказ, другой — пересказ через адъютанта, а третий и вовсе бумагу с опозданием в сутки. Теперь хотя бы база уходила одновременно. Барклай, Багратион и Кутузов могли собачиться, но хотя бы теперь они могли опираться на одни и те же цифры.

А чуть позже заявился Фигнер. Из-под слоя пыли блестели только глаза. Лошадь под ним, однако, не шаталась. Спрыгнув на землю, он шлепнул на доску свернутую карту.

— Французский штаб.

Толстой отложил уголь.

— Откуда?

— Пара местных проводников, кучер из реквизированных фур, наш лазутчик при их фуражирах. Плюс пленный писарь из обоза. Сведения сопоставил. Где расходятся — укажу.

Вот так, коротко и по делу.

Фигнер развернул карту. По трактам за Смоленском цепочкой шли угольные крестики: деревни, постоялые дворы, мельницы. Возле некоторых стояла латинская «B».

— Это кто? Сам Бертье? — спросил я.

— Его канцелярия. Сам он там бывает не всегда. Но след вроде бы штабной.

Толстой вопросительно глянул на меня. Для обычного пехотного генерала фамилия Бертье звучала не так громко, как Даву или Ней.

— Луи-Александр Бертье, — пояснил я. — Начальник главного штаба Бонапарта. Мозговой центр. Расписания, маршруты, приказы корпусам, логистика — все идет через него. Наполеон решает, Бертье превращает это в приказы и курьеров.

Сколько ночей я с Юсуповым «играл» на тактической карте, представляя ему возможности именно Бертье — не сосчитать.

— Если убрать его — и приказы превратятся в хаос, — добавил Фигнер.

Толстой проигнорировал реплику.

— Дальше.

Фигнер ткнул в крестик.

— Здесь прошли повозки с картами. Гвардии в охранении мало, в основном жандармы. Здесь французские квартирьеры выбивали дом с сараем. Здесь меняли свежих лошадей для курьера к Даву. Штабные фуры идут отдельно от общего обоза и без лишнего шума.

— Самого Бертье кто-то видел? — спросил Толстой.

— Пленный писарь божится, что видел его у стола. Но писарь может врать, цену набивать.

Фигнер вытащил сложенный пополам лист, исписанный мелким французским почерком.

— Хозяйственная роспись. Достали через кучера: кухни, коновязи штаба, караулы, фуры с архивом.

Я пробежал глазами строки. Сокращения, цифры, пометки. Порядки быта выдают штабные привычки лучше любого шпиона.

— Для операции этого не хватит, — сказал Толстой.

— Для операции — нет, — согласился я. — Но для разработки маршрута — вполне.

Граф посмотрел мне в глаза.

— Пока — только наблюдение.

— Разумеется.

Толстой отлично понял, к чему идет дело. После успешного перехвата Удино перед нами маячила крупная, но и стократно более защищенная цель, через которую идет управление всей французской машиной.

Именно это я и хотел осуществить. Отвлечь наших «Аврорами», пневматикой и прочими «прогрессорскими штучками», но самому при этом захватить или уничтожить Бертье — мозг штаба Наполеона.

Толстой и Фигнер как-то странно на меня посмотрели. Неужели я слишком громко думал?