Глава 19

Удино выжил. На рассвете Беверлей выполз из-под навеса, сунул руки в таз и рявкнул денщику менять воду. Вытирая пальцы, бросил: теперь главная беда — тряска на дороге.

Я прекрасно его понимал, живой маршал будет логистическим кошмаром. Ему подавай лучших лошадей и чистое тряпье. Зато мертвый Удино станет дипломатическим провалом. В Европе раздуют пиар-кампанию о русских варварах, замучивших героя. Нам достанется только жезл, так что француза нужно довезти тепленьким и желательно с комфортом, чтобы пленные земляки сами всё видели и пустили слух, де лечим на совесть.

— Нужна санитарная «Аврора», — буркнул Беверлей. — На крестьянской телеге мы ему плечо по дороге оставим.

Внутри меня квакнула жаба, одну мы благополучно угробили в болотах. У лагеря стояла тяжелая, с отличными рессорами, сбереженная для своих. Но пришлось закатать губу, подстреленный француз нужен.

Иван возился с экипажем, вылез из-под днища, обтер в дегте руки и ткнул мастерового носом в заднюю скобу. Парень сунулся за ключом. Иван инструмент перехватил, затянул гайку, а потом навалил помощника на борт, проверять рессору. Угол проседал, требовалось усиление.

Я прокручивал в голове логистику, дорогущий камень легко угробить из-за погнутого пинцета. Сегодня роль бриллианта с трещиной досталась Удино.

Доктор прощупал ложе.

— Тюфяк под правый бок, — скомандовал он. — Плечо стянуть.

— Помощник готов? — спросил я.

— Довел до истерики, справится.

Беверлей еле стоял на ногах. Обычное ехидство из его голоса пропало, за его спиной маячил бледный лекарь, напуганный грядущей ответственностью.

Подошел Толстой с конвойным унтером. Инструктаж занял полминуты. Зевак отсекать, на привале проверять оси. Унтер гаркнул «слушаюсь», Толстой заставил его пересказать суть по-простому.

Желающих поглазеть на вчерашнего полубога хватало, но оцепление работало как надо, какой-то штабной франт сунулся с предписанием проверить пленника.

Толстой забрал бумажку, глянул и сунул обратно.

— Доктор уже проверил. Свободны.

Рядом как раз переминались казаки с топорами. Для особо любопытных у нас всегда находилась работа, таскать бревна. Штабного ветром сдуло.

Пленные сидели кучей у дальних подвод. Вчерашний капитан, опознавший маршала, неотрывно следил за возней вокруг повозки. Я стоял в стороне и хмыкал про себя. Отличная картинка, пиар работает.

Грузили маршала с матами. На полпути к раме Удино разлепил воспаленные глаза, мутный взгляд зацепился за меня.

Француз еле слышно спросил куда его везут.

— В тыл, — ответил я. — С доктором.

Маршал смежил веки. На гордость сил не осталось.

Носилки опустили, Беверлей выждал, пока дыхание раненого перестанет булькать, и махнул рукой, крепите. Иван споро сунул валик под локоть.

Пахомов тем временем сводил баланс по железу. Сидел на ящике, морщился от простреленной руки и диктовал. Писарь скрипел пером.

— Первый ствол цел, трубу сушить, — рубил унтер. — Третий в переборку. Четвертый баллон пуст, седьмой в починку.

Пахомов глянул на своих. Один баюкал ногу, второй дрых сидя, пуская слюни на чехол.

К полудню растасовали людей, маршал убывал в тыл с казаками, Беверлей вызвался протопать с ними первый участок. Я забирал пневматику, инструмент и двигал к главным силам.

Доктор дернул крепежный ремень на повозке и подошел ко мне.

— Поползут шагом, довезут.

— Штабные могут погнать, — заметил я.

— Тогда привезут труп, — отрезал Беверлей. — С таким ранением скакать нельзя.

Старший конвоя стоял рядом и хлопал ушами. Отлично, будет парню стимул не гнать лошадей.

Толстой всучил унтеру бумагу. Возница щелкнул вожжами. Лошади с натугой дернули тяжелую повозку. Конвойные пошли рядом вразнобой, по-рабочему.

Я доковылял с тростью до развилки. «Аврора» ползла в глубокий тыл. Телега скрылась за деревьями. Я развернулся и пошел пинать своих, пора выдвигаться.

В ставку двинулись налегке. Несколько егерей, пара мастеровых, Иван да облегченная повозка со спасенным железом. Толстой всучил мне пухлую кожаную папку — боевые рапорты, списки потерь, ведомости на пневматику и путевые листы Удино. Копии он оставил себе.

Первый день марша вымотал всех до предела. Болота забрали силы, люди едва волочили ноги, лошади тянули упряжь вяло. На каждом привале по кустам раскидывали мокрые чехлы, Ваня дергал крепежные ремни ящиков. Подойдет, пощупает узел, постучит по доскам. Не понравится, тычет мастеровому в нужное место. Утопив машину в грязи, он стал одержимым «Аврорами».

На втором постоялом дворе нас догнал знакомый казак из конвоя. Сунул мне измазанный в масле бумажный обрывок. Фельдшер писал на коленке, чернила расплылись: Удино дышит, жар держится, ползут шагом, у мельницы застряли со сменой упряжи.

Беверлей нагнал отряд на третьи сутки у крупного почтового стана. Спрыгнул со взмыленной лошади серый от пыли. Прежде чем открыть рот, я протянул ему ковш с водой.

Доктор тяжело опустился на край колодезного корыта. Вдруг взгляд его зацепился за подводу у сарая. Воду он не допил, просто встал и зашагал туда. Я дернулся окликнуть, но заметил свежую кровь сквозь грязные бинты на культе одного из солдат. Пришлось заткнуться.

Ночевали на месте. Вокруг творился обычный тыловой хаос огромной армии. Матерщина курьеров из-за свежих коней, крики интендантов, деливших овес. Загнанный писарь отбивался от трех офицеров сразу. Раненые тупо лежали в пыли у забора, дожидаясь места под крышей. Какой-то денщик с пеной у рта выбивал телегу для своего поручика, обозный отстаивал ее же под сухари, а местный лекарь умолял дать хоть клочок соломы под окровавленные тела.

Беверлей в пререкания не лез, выдернул из толпы двух здоровых солдат, заставил оттащить грязное тряпье в сторону и расчистить проход к амбару. Местный эскулап завел было шарманку про нехватку рук, но наш док всучил ему пустое ведро, а пробегавшего мимо драгуна пнул за вторым. Через час стонов заметно поубавилось. Без всяких чудес, просто устранили бардак.

Наблюдая за этой возней, я прикидывал предстоящие проблемы в ставке. Я ожидал битву с мелкими чиновниками, без чьих бумажек не сдвинется с места ни одна подвода.

Под вечер нарисовался тыловой капитан, положивший глаз на двух наших заводных лошадей. Ящики его совершенно не волновали, Ваня спорить не стал, сунул под нос бумагу.

Капитан запнулся, косясь на меня.

— Особое предписание?

Я махнул головой, офицер вчитался и вернул документ.

— Сделайте отметку, что при вас оставлены кони по распоряжению.

Получив бумажку, он подобрел и даже подсказал, где утром взять нормальную упряжь.

Сводки по Удино добирались с перебоями. Очередной рапорт казак тащил двое суток, дорога дрянь, стояли долго. Следующую новость принес этапный офицер уже на словах, повязки меняют, плечо держится.

На каждой встрече я первым делом выпытывал новости про маршала. Фураж и приказы шли вторым номером. Живой пленник оставался нашим главным козырем. Сдохнет от тряски — получим пустышку вместо триумфа.

По мере удаления от Полоцка прозвище «Саламандра» стало обгонять отряд. На переправе безусый корнет шепотом выпытывал, правда ли я вытащил маршала прямо из кареты с горсткой егерей. Я отмахивался от расспросов бумагами, требуя сменных лошадей.

Слухи открывали шлагбаумы, но сулили проблемы. Трясясь в телеге, я мысленно репетировал доклад Кутузову. В Главной квартире могли обвешать крестами, а могли вывернуть наизнанку. На неудобные вопросы красивой байкой не ответишь.

Придется выкладывать расчеты и маршруты, умалчивая, разумеется, о том факте, что я просто помнил из истории: Удино должны были ранить здесь и сейчас.

За сутки до прибытия тормознули у крупного лазарета. разогнал тяжелораненых по разным углам, всучил местному костоправу свои записи по хирургии и вытащил из наших запасов две чистые простыни, пошел работать.

В Главную квартиру отряд втянулся грязным и невыспавшимся. Вокруг шныряли курьеры и штабные повозки.

Тормознули нас у внешнего кольца, выверили мандаты, пересчитали ящики и сдали дежурному офицеру. Тот брезгливо принял документы, пробежался глазами, зацепился за слово «пневматика». Долго буравил взглядом зачехленные стволы, после чего приказал выставить у повозок отдельного часового.

Ожидание растянулось. Я успел напиться теплой воды, подергать ремни на ящике с оптикой и прочесть последнюю записку от конвоя: маршал жив.

Дежурный вынырнул из штабных шатров ближе к вечеру. Сверив мое лицо с фамилией в бумаге, подошел вплотную:

— Главнокомандующий примет вас. Одного.

Дежурный офицер довел меня до массивных дверей, вполголоса назвал фамилию. Из-за створки откликнулись — пускать.

Перехватив трость и прижав локтем документы, я зашел в кабинет. Кутузов сидел за необъятным столом. Мои рапорты, списки убитых и ведомости уже лежали перед ним. У стены маячил адъютант с непроницаемой физиономией.

На парадных портретах из моего времени Кутузов всегда выглядел монументальным старцем. Реальность оказалась жестче, за столом сидел глубоко уставший, грузный человек, переваривающий тонны донесений. В его глазу не читалось ни малейшего любопытства к заезжему мастеру с его диковинами.

— Подпрапорщик Григорий Пантелеевич? — голос оказался тихим.

— Так точно, ваша светлость.

Кутузов кивнул на свободный стул. Я остался стоять, опираясь трость. Главнокомандующий повторил жест, настойчивее. Только тогда я опустился на самый край.

— Про маршала я читал, — Кутузов отодвинул листы об Удино. — Начнем с наших. Кто лег?

Заготовленный доклад про логистику и медицину полетел к лешему, я вытащил список.

— Егерь Михаил Лыков убит у кареты. Егерь Ефим Баранов прикрывал отход, тело вынесли казаки. Гаврила Сычев с простреленной ногой оставлен в лазарете. Унтер Пахомов ранен в руку, но остался в строю. Двое носильщиков посечены осколками при погрузке. У Фигнера потерян один человек на ложном следе, проходит по их ведомству.

Я перечислял и перечислял свои потери. Старик подтянул бумагу поближе к свече.

Кутузов отложил лист с убитыми, но оставил его ближе к себе, старик сразу опустил меня с небес на землю, к трупам.

— А теперь докладывайте суть, — велел главнокомандующий. — Без победных реляций. Что просчитали, а где просто повезло.

Пришлось формулировать сжато.

— Готовились к точному опознанию цели. Портретные черты Удино, приметы адъютантов, серебряные пластины для проверки бумаг. Заранее проложили ложные пути отхода. За медицину и носилки головой отвечал лекарь Беверлей.

— Вы изначально закладывались на тяжелораненого высшего чина?

— Именно на Удино.

Я опустил взгляд на свои руки, грязь въелась в поры так, что уже не отмывалась. Я добавил:

— Он постоянно лезет на передовую. При серьезном ранении его потащили бы в тыл по предсказуемому маршруту. Я расценил этот сценарий как высоковероятный.

Кутузов прищурил глаз, прятаться за казенными формулировками под этим взглядом было тяжело.

— Высоковероятный, — повторил он, пробуя слово на вкус. — А соломки вы подстелили изрядно.

— Иначе не было смысла начинать.

Это была чистая правда и одновременно абсолютная ложь.

Ради таких моментов я и согласился нацепить погоны подпрапорщика. Чин давал допуск к ресурсам, а главное давал права. Из истории я знал железно, что Удино ранят под Полоцком. Правда, я не знал ни конкретного куста, ни часа, ни точного болота, знал лишь о появлении краткого окна между ранением маршала и передачей командования. Чтобы вклиниться в этот зазор, нужны реальные рычаги. Вслух же я мог продавать только аналитику и результаты разведки.

— Что сообщили люди? — напомнил Кутузов.

— Отряд Фигнера подтвердил маршрут кареты и увел погоню. Пахомов грамотно отсек конвой, затем прикрывал отступление. Дозорные вовремя заметили усиленное охранение, стало ясно, что везут крупную фигуру. Ну а казаки прикрыли нам фланг уже на выходе.

— А случайностей не было?

— Болото оказалось большей проблемой чем ожидалось. Гать просела под тяжестью пневматики, баллоны стравливали давление из-за сырости. Пришлось угробить и затопить «Аврору». Удино при перегрузке вскрыл рану, а казачий разъезд вообще вывалился из тумана чистым чудом — мы их там даже не ождали.

Старик слушал, ничего не записывал. Затем вытянул ведомость по оружию.

— Врагу годное железо досталось?

— Нет. Французы ничего не получили.

— Пахомов ваш ранен, но оставлен при команде?

— Так точно. Он знает людей. В лагере от него сейчас больше пользы, чем в лазарете.

— Логично.

Кутузов кивнул своим мыслям.

— Ваше оружие без пороха многим спать не дает, — заметил главнокомандующий. — Начнут дергать, требовать к себе, чтобы удивлять неприятеля. Кто этот балаган осаживать будет?

— Уже просят?

— Будут просить еще наглее. Кто удержит?

— В поле — граф Толстой. По стрелкам — унтер Пахомов. По технической части — я.

Кутузов зацепился за фамилию начальника отряда.

— Про Толстого. Коротко.

— Весь Отряд держит в кулаке. Отсекал от маршала любопытных штабных, требовал четких сведений с цифрами и потерями.

— Значит, не дал вам забронзоветь и стать живой сказкой.

Я хотел было огрызнуться, но вовремя прикусил язык.

— Так точно, ваша светлость. Не дал.

— Злились на него? — вопрос прозвучал почти лениво, но глаз старика уперся в меня, как орудийный ствол.

— Бывало.

— На умного начальника злиться можно, главное — приказы выполнять.

Он снова пододвинул к себе список убитых.

— Куш вы сорвали знатный, Григорий Пантелеевич. А после таких побед начальство свято верит, что чудеса можно поставить на поток.

— На поток не выйдет.

— Предполагаете или знаете наверняка?

Капкан захлопнулся, отговорки про «положение дел» или «сводки разведки» здесь не прокатят. Старик загонял меня в угол, предлагая выбор между враньем и правдой.

— Я знаю достаточно, чтобы не страдать самоуверенностью, — подбирая слова, ответил я.

Кутузов долго сверлил меня взглядом.

— Скользкий ответ.

— Это все, что у меня есть.

Адъютант у стены едва заметно напрягся, благо главнокомандующий проигнорировал.

— Безопасные ответы, сударь, войн не выигрывают. А вот опасные знания нужно держать на очень крепкой цепи.

Старик не стал лезть в бутылку, не требовал раскрыть карты, не допытывался о моих прозрениях, ему хватило понимания того, что мой источник существует, и я помалкиваю. Его волновало другое — моя система тормозов.

— Если в следующий раз ваши расчеты дадут сбой, кто вас остановит? — прямо спросил он.

— Толстой. По стрелкам — Пахомов. По раненым — Беверлей.

— И вы им подчинитесь?

— После того болота — обязан.

Кутузов хмыкнул и сгреб в стопку рапорты и ведомости.

— Бумаги оставляете здесь. Сверю с отчетами Витгенштейна и записями Толстого. До вечера сидеть при дежурном.

Вот так, Толя, аудиенция окончена.

Я поднялся, опираясь на трость.

— И вот еще что, — бросил Кутузов мне в спину, когда я уже выходил. — По погибшим. Адреса семей найдите и передадите мне через дежурного.

— Исполню.

Выйдя в коридор, я наконец выдохнул.

Уточненный лист по убитым дежурный офицер забрал ближе к вечеру. Вписав туда уезды, деревни и помещиков, я намеренно составил бумагу максимально сухо.

Оставив меня дожидаться вызова, Беверлей ушел выбивать повозки у местных докторов. Требовал он своеобразно, тыкал лекарей носом в свои записи, отбирая чистую воду, полотно и людей для перекладки раненых. Спустя час зашуганные эскулапы Главной квартиры уже прятали от британца грязные бинты.

Две тройки егерей остались охранять ящики прямо в штабном коридоре. Сдвинувшись в сторону от бегающих курьеров, парни дружно молчали, привлекая к затянутым чехлам с пневматикой нездоровое внимание. Сунувшийся с расспросами караульный получил от старшего короткое «Инструмент», после чего разговор заглох.

Греющиеся у печи штабные зашептались про «леших». Пропустив болтовню мимо ушей, я придвинулся к стене. Достали уже, сплетни эти.

Вынырнув из кабинета в сумерках, дежурный позвал меня к главнокомандующему.

Расположение бумаг на столе Кутузова сменилось, теперь поверх рапортов по Удино и ведомостей лежали исписанные мелким канцелярским почерком листы. Адъютант стоял у окна с ручкой.

— Списки убитых принял, — Кутузов кивнул на бумаги. — Запросы семьям пойдут через полки, проконтролируйте.

— Сделаю.

Вытянув следующий лист, старик продолжил:

— За маршала Удино представляю вас к прапорщику. До утверждения Государем служить будете в правах сего чина. Соответствующую бумагу составят.

Внутренне я давно просчитал вероятность такого исхода, однако дыхание все равно сбилось. Первый офицерский чин радовал.

— Благодарю, ваша светлость.

Кутузов проигнорировал уставной ответ.

— Офицерский чин дается под задачи, — произнес он. — Состоять будете при Главной квартире. Особые поручения по механике, курьерской связи, лекарским телегам и воздушным ружьям.

Зашуршало перо адъютанта. Главнокомандующий просто легализовал то, чем я и так занимался с самого начала: латал дыры на стыке инженерии, логистики и медицины.

— В полевых условиях подчиняетесь Толстому, — продолжал главнокомандующий. — Тактика и караулы остаются за графом. В командование строевыми частями лезть запрещаю. Зато подводы, материалы и обозные сведения требуйте напрямую у местных начальников по предписанию, под запись.

— Полномочия ясны.

— Закончатся ваши полномочия на первом же упертом интенданте. В такой ситуации достанете мандат и заставите мерзавца письменно обосновать отказ.

Получив от адъютанта готовый лист, Кутузов внес пару правок и размашисто расписался. Забрав оригинал, я пробежал глазами текст, грамотная бумага. Мандат давал мне доступ к дорожным картам и мастеровым.

— Касаемо «пневматики», как вы ее называете, — старик тяжело оперся на стол. — Ваши ружья начнут требовать генералы. Составьте устав их боевого применения.

Началось. Вот как им объяснить что это капризная и дорогая штука?

— На чем сделать акцент?

— На тех вещах, благодаря которым ваши люди выжили в болоте. И на тех, из-за которых могли там сгнить.

Загибая пальцы, я перечислил главное: привязка к погоде, защита оптики, пути отхода, лимиты по давлению. Огромное количество времени на обучение я выделил особо.

В итоге он улыбнулся и махнул рукой, чтобы я подготовил бумаги. Собственно они давно готовы, Толстой постарался, но я не буду об этом распространяться. Разговор был окончен. Поклонившись, я покинул кабинет.

Выйдя в коридор, я застал любопытную сцену. Проходивший мимо штабной офицер брезгливо покосился на моих егерей. Услышав тихий комментарий дежурного про «людей Саламандры», щеголь переменился в лице и поспешил обойти их стороной.

У ящиков меня перехватил Беверлей.

— Ну? — с ходу спросил он.

— Прапорщик.

— Прекрасно. Это надо отметить.

Он буркнул что-то веселое и удалился. Пока я провожал взглядом редкопьющего Фому Фомича, который «отметить» собрался мое новое звание, я направился в свой уголок, который оборудовал наш исхудавший Отряд.

Вроде получилось сделать первый шаг к исполнению своего грандиозного плана. Удино не даст соврать. Кто следующий?