Глава 18

Сразу за болотной полосой казаки перехватили носилки. Идти стало полегче, однако я продолжал шагать у правого плеча Удино, вдавливая ладонь в повязку — после тряски на гати кровь хлестала почти не переставая. Выбравшись на сухое место, конвой прибавил шаг. Маршалу это далось тяжело: он задышал с отвратительным бульканьем в груди. Мне же пришлось вовсю работать тростью, поспевая за солдатами.

Оглянувшись пару раз, я вслушивался в лес. Там остались Фигнер с Пахомовым. Тишина за спиной давила, ведь пальба означает жизнь и сопротивление. Главный французский трофей мы утащили, зато наши парни до сих пор не вышли.

Возле лекарской повозки уже дежурил Фома Фомич Беверлей, кто-то из самых резвых успел добежать и предупредить доктора. Засучив рукава, он ждал у стола вместе с двумя помощниками, приготовившими воду и ткани. Едва носилки опустили под навес, Беверлей цепко оглядел лицо пленника, затем залитое плечо и мою окровавленную руку.

— Отпускайте, Григорий Пантелеич.

Оторвав ладонь от раны с мерзким хлюпаньем, я отступил на шаг. Удино дернулся. Его глаза распахнулись, губы зашевелились в попытке вытолкнуть слова, но наружу вырвался жалкий хрип.

— Тише, — осадил его Беверлей и тут же скомандовал своим: — Полотно. Воду ближе.

Буквально из-под земли вокруг навеса выросла толпа. Офицеры, казаки, стрелки, ходячие раненые и даже пара денщиков с ведрами — всем до одури хотелось поглазеть на главнокомандующего неприятеля, прикрученного нашими ремнями к жердям.

Один из штабных протиснулся прямо к столу:

— Немедленно спросить имя и чин!

Беверлей даже не обернулся:

— Отойдите, он едва дышит.

— Доктор, мы обязаны зузнать личность…

— Бумаги, другие пленные, конвой — вот ваши источники. У стола мне нужны вода и свет. Любые допросы потом.

Штабной набрал в грудь воздуха. По бокам от него тут же материализовались еще двое с эполетами, готовые поучаствовать в дележе славы. Знакомая картина: один лезет с идиотским рапортом, другие примазываются, и через минуту стол превращается в базарную площадь.

Пришлось вклиниться между ними и носилками.

— Господа. Допуск к раненому определяет лекарь. Остальным — выйти из-под навеса.

Старший из офицеров узнал меня, недовольно скривился, однако затевать склоку на глазах у моих стрелков не рискнул.

— Григорий Пантелеевич, неужто и впрямь сам Удино?

— Весьма вероятно. Подтверждением займемся отдельно. Сейчас перед вами тяжелый пациент, так что давайте без лишнего шума.

Вышло резковато. Ну и плевать. Миндальничать с любителями легких орденов себе дороже.

Развернувшись к своим, я подозвал людей:

— К болоту. Нужна помощь.

Возле повозки топтались трое донцов из разъезда и двое моих стрелков. Глядя, как один из парней опирается на оружие, становилось ясно, что он держится на ногах на чистом упрямстве. Выбирать пришлось на глаз.

— Ты и ты, — я ткнул пальцем в тех, кто выглядел покрепче. — Берите пятерых казаков в придачу. Выдвигаетесь за Фигнером и Пахомовым. Ваша цель — вытащить наших, за французами не гоняться.

Казачий урядник сдвинул на затылок папаху:

— Куда править-то?

— По нашему следу до настила, дальше к старому ходу. Там Пахомов оставался на прикрытии, пока Фигнер уводил погоню в сторону. Услышите пальбу, спасайте раненых.

Урядник махнул головой со спокойным пониманием:

— Ясно.

В горле застряли совершенно неуместные пафосные напутствия.

Отряд растворился в подлеске, пригибаясь под тяжелыми ветвями. Проводив взглядом мелькающие казачьи пики, я вернулся к Беверлею.

Хирург тем временем распорол повязку. Пока один помощник лил воду, второй растягивал края суровья. Кожа вокруг раны пылала, плечо раздуло, а края рваной дыры расползлись от тряски по кочкам. Беверлей ловко орудовал пальцами, оценивая масштаб ущерба, затем потянулся за чистой корпией.

— Свинец внутри? — поинтересовался я вполголоса.

— Не нащупал. Могла пройти навылет, или же выпала по дороге. Беда в другом: кровопотеря, ткани размозжены, начинается жар. Дышит он скверно. И отгоните уже эту толпу к чертовой матери.

Я покосился на ротозеев.

— Пить ему можно?

— По капле.

Француз снова разомкнул веки. Спесь слетела с него, он затравленно обводил взглядом доктора, меня, мельтешащие сзади лица. Жизнь имперского маршала зависела сейчас от нас.

Вдруг из-за спин конвойных высунулся пленный офицер:

— Перед вами герцог Реджо! К нему надлежит относиться…

Казачий локоть быстро заткнул оратора, вдавив его обратно. Да уж, бардак. Пленные как у себя дома шастают.

Беверлей даже ухом не повел:

— Возле стола посторонним не место.

— Уведите пленных! — скомандовал я охране.

Граф Толстой материализовался рядом на удивление вовремя. Весь перемазанный в глине, с серым от усталости лицом, но совершенно ясным взглядом.

— Так-с, — с ходу заявил он. — Бумаги, жезл, эполеты, показания нашего конвоя. Григорий Пантелеич, подсобите сверить лицо с приметами?

— Сделаю. Только выставить бы лишних глазастых.

— Уже занимаюсь.

Повернувшись к топчущимся поблизости офицерам, Толстой хмуро бросил:

— Господа. Приближаться к раненому только с моего дозволения или по вызову доктора. Желающие помочь излагают показания на бумаге. Возле лекаря не толпиться.

Тон графа сработал, магия его фамилии заставила толпу рассасываться. Штабные недовольно пыхтели, кто-то вытягивал шею напоследок, кто-то истово крестился на окровавленные носилки, однако площадка наконец опустела.

Мы с Толстым перешли под соседний навес. На походном раскладном столе уже покоились какие-то векселя, массивный жезл и срезанные при перевязке куски мундира. На секунду задержав взгляд на Беверлее, я убедился, что доктор успешно мотает новый бандаж, пока помощник аккуратно поит Удино из чашки. Француз жадно глотал, болезненно морщась.

— Григорий, — окликнул граф.

Я подошел к столу.

— Действуем быстро, — бросил он, перебирая бумаги. — Пока Витгенштейну не уйдет официальная бумага, по лагерю пускаем слух: у лекаря лежит важный чин, без фамилий. Имя укажем только в секретном рапорте.

Но секретность уже было поздно разводить. От костров доносились обрывки разговоров, которые долетали даже до нас:

— Братцы, у лекаря-то сам Удино…

— Ага, Саламандра ихнего князя приволок…

— Дышит еще?

— Вроде теплый…

Толстой скрипнул зубами.

— За распускание слухов отправлю воду таскать до утра, — рявкнул он пробегавшему мимо ординарцу. — Передать по всем караулам!

Мы принялись за опись. Я перечислял приметы из ориентировок, примерный возраст, характерный овал лица, посадку глаз, орденские ленты, вензеля герцога Реджо. Наши солдаты изъяснялись рассказывали как кто-то нес носилки, кто-то потрошил карету. Один донец, почесав бороду, выдал, что француз «даже в грязи валялся чисто барин». Толстой хмыкнул и вывел в протоколе строчку: «Опознан по лицу и мундирным знакам, подтверждено показаниями пленных».

Вытирая перепачканные руки о ветошь, я поймал себя на циничной мысли о том, что на пропитанных кровью досках, пожилой человек боролся со смертью. А здесь, на столике, он же превращался в строчки для доклада, в эдакий набор трофеев и орденов. Спасение туши и бюрократия шли рука об руку.

— Укрыть одеялами. Руку не дергать! — донеслось от лекарской телеги.

Удино затих, радоваться было рано, благо любопытных морд вокруг поубавилось.

Хотя солдатское радио у костров продолжало вещать:

— Точно маршал…

— Саламандра взял…

Затыкать им рты поздно, слухи потом заровняют официальными приказами или вытеснят новыми байками. Меня грызло совершенно другое.

Фигнер с Пахомовым все еще торчали в том лесу. И пока парни не выйдут к своим на двух ногах, праздновать успешную охоту я точно не собирался.

Я ожесточенно оттирал с рук смесь торфа и крови, когда появился ординарец от Витгенштейна. Вода в тазу стала бурой. Въевшаяся под ногти грязь держалась крепко. Скребя ладони жесткой щеткой, я косился в сторону темнеющего леса, пытаясь уловить хоть какой-то звук. К болоту ушли казаки с моими стрелками вытаскивать Фигнера и Пахомова. И хотя Удино уже благополучно лежал у Беверлея под усиленным караулом, наших парней до сих пор не было.

Подошедший следом Толстой избавил ординарца от необходимости меня торопить.

— Григорий Пантелеевич, пройдемте.

У походного стола Петра Христиановича царила сугубо рабочая атмосфера. На столе аккуратной кучей высились трофеи: маршальский жезл, подмокшие векселя, бархатный футляр и срезанные эполеты. Вокруг переминались штабные, несколько моих парней и тот самый донец, выведший нас из тумана. Большинство присутствующих жадно пялилось на инкрустированный жезл. Сам Витгенштейн сосредоточенно изучал свидетелей.

Граф с ходу включился в дело, придвинув командующему исписанный лист:

— Свидетельства взятых у кареты. Бумаги изъял человек Фигнера, портфель сняли с адъютанта. Четверо носильщиков видели лицо при перевязке и на гати. Пленные французы личность подтверждают. Григорий Пантелеевич проводил сверку.

Витгенштейн повернулся ко мне:

— Слушаю ваше заключение.

— Он самый, ваше сиятельство. Характерные черты лица, возраст, мундирное шитье и титулатура полностью совпадают с документами, вероятность ошибки ничтожна.

Я набрал в грудь воздуха, чтобы живописать, как этот упрямый старик, харкая кровью, крыл нас отборным матом у развороченной кареты. Но Толстой, даже не взглянув в мою сторону, многозначительно пристукнул пальцем по краю рапорта. Намек понятен. Надо короче.

Охрана ткнула в спину пленного капитана, заставив его шагнуть к столу. Француз старался держать спину прямо, несмотря на засохшую на щеке корку грязи и потрескавшиеся от жажды губы. На вопрос Толстого, он буркнул пару коротких фраз, утверждая, что это герцог Реджо.

Второго офицера заставили говорить предъявленные трофеи — при виде жезла тот сразу сдулся и закивал. Следом выступили наши. Казак доложил, как принимал тяжелые носилки со «связанным хранцузским барином» еще до выхода из топи. Мой стрелок добавил деталей про перевязку.

Стоявший сбоку расфуфыренный адъютант попытался вставить свои пять копеек:

— Ваше сиятельство, надо непременно отметить в реляции исключительную дерзость сего захвата…

— Увольте нас от восторгов, сударь, — осадил его Толстой.

Адъютант обиженно заткнулся. Граф был прав, пафосные речи сейчас неуместны.

Витгенштейн бегло просмотрел исписанные листы. Взвесив в руке тяжелый жезл, он провел большим пальцем по золотому тиснению и вернул трофей графу.

— Достаточно. Головой отвечаете за сохранность пленника. Удвойте караулы.

Голос главнокомандующего звучал обыденно.

— Секретный рапорт Государю готовить немедля, — бросил он писарю и обвел взглядом притихших офицеров. — Расслабляться рано, господа. Корпус неприятеля никуда не делся, Сен-Сир перехватил командование, война продолжается.

Многие в свите откровенно скисли, им до одури хотелось устроить триумф прямо сейчас, растрезвонив о пленном маршале на весь свет. Витгенштейн же на корню пресек эту ярмарку тщеславия. Паломничество жаждущих прикоснуться к истории быстро свело бы Удино в могилу.

Распоряжениями Толстого конвой у повозки удвоили. Жезл и портфель перекочевали в запертый сундук под охрану гренадеров, Беверлей получил карт-бланш: требовать для пациента любые припасы и гнать взашей любого визитера, невзирая на чины.

Штабные неохотно расходились, какой-то пехотный полковник попытался напоследок надавить на патриотизм:

— Ваше сиятельство, войску необходима эта весть! Дух поднимет несказанно…

— Непременно поднимет, — отрезал Толстой. — После того, как мы отправим бумаги Государю.

Бюрократическая машина заработала. Разрозненные фрагменты французской реакции начали стекаться в штаб только к сумеркам. Картину приходилось клеить из ошметков: перехваченная депеша, допрос насмерть перепуганного польского унтера, доклад дальнего казачьего разъезда. Пока Толстой фильтровал показания, а Витгенштейн делал пометки на карте, я чувствовал себя выжатым как лимон.

Сен-Сир, судя по всему, взял вожжи железной хваткой. Поначалу во вражеских порядках прошел слух о тяжелом ранении командующего. Затем французы резко закрутили гайки: штабные палатки обросли цепями часовых, курьеров начали осматривать на каждой развилке, а любую обозную телегу досматривали с пристрастием. Наш недавний налет на их хозяйственный двор дал шикарные всходы. Теперь французы боялись диверсантов, понимая, что смерть может приехать к ним в виде обычного тележного мастера с инструментальным ящиком. Знать бы еще откуда они узнали про наше участие в хозяйственном дворе.

Прискакавший с передовой донец со смешком описывал, как вражеские патрули потрошили какого-то деда:

— Все днище телеги обшарили, ироды! В бочку с дегтем тыкали. А сами трясутся, глазками зыркают…

— Наших стрелков там не приметил? — подался вперед Толстой.

— Никак нет, ваше сиятельство. У старой гати конский след в грязи теряется, дальше вообще месиво. Знать, господин Фигнер знатно их облапошил.

Захваченные в плен несли несусветную чушь. Один божился, что Удино застрелили какой-то невидимой пулей, другой травил байку про диких казаков, укравших главнокомандующего прямо на скаку. Запуганный поляк из обоза и вовсе выдал эпос про болотных демонов с бесшумными ружьями и некоего Саламандру, рыщущего по их тылам под личиной часовщика.

Граф презрительно поморщился:

— В официальный журнал этот бред не вносить. Оставьте байки для аналитики Фигнера, если… когда он вернется.

Я слушал эти россказни с нарастающим раздражением. Моя импровизированная легенда обрастала диким и опасным мифотворчеством. Запуганные французы — это, конечно, прекрасно. Хуже, если наши штабные уверуют, будто Саламандра по щелчку пальцев способен выполнить любое задание.

Покинув шатер, я нашел Ивана под соседним навесом. Он разложил выпотрошенные из утопленной «Авроры» потроха. Иван умудрился скрутить все критически важные узлы, распихав железо по карманам и подсумкам.

У каждого на этой войне своя арифметика. Генералы считают батальоны, интенданты плачут над потерянным фуражом. А я видел в этой куче латуни сотни часов каторжного труда, сорванные ногти, допуски и загубленную производственную базу. Да, мы не позволили французам захватить целые образцы. Слабое утешение, конечно.

Очередной ординарец притащил записку от Беверлея. Толстой вполголоса зачитал вердикт о том, что пациент жив. Витгенштейн кивнул и отправил к лазарету еще десяток гренадеров. В этот раз никто из любителей поглазеть на трофеи даже не пикнул, до всех наконец дошло, насколько тонкая нить удерживает маршала на этом свете.

С наступлением темноты лагерь погрузился в тишину. Граф сдержал обещание, припахав пару самых языкастых болтунов к переноске тяжелых бадей с кипятком для лазарета. Показательная порка сработала, возле повозки с Удино несли вахту мои стрелки вперемешку с казаками. Французские пленные, сбившись в кучу у соседних костров, то и дело затравленно косились на навес.

Выкроив минуту, я снова подошел к лазарету. Британец выбрался наружу, на ходу вытирая перепачканные руки полотенцем, и привалился к деревянной стойке.

— Дышит?

— Вполне, — Беверлей устало потер переносицу. — Лихорадка мне сильно не нравится.

— Чем-то помочь?

Доктор пожал плечами. Спрашивать о прогнозах я не рискнул. Беверлей ненавидел гадания на кофейной гуще, он просто латал людей, пока те подавали признаки жизни.

Потянуло ночным туманом. Каждый в этой мясорубке делал свое дело.

Отойдя от света костров, я вгляделся в черную стену леса, солдатне рты не заткнешь. Пересказывая друг другу детали минувшего дня, люди у костров засыпали прямо на полуслове, а байки тем временем множились, обрастая дикими подробностями.

Сначала до меня долетела версия, где карету Удино тормознул лично Саламандра. Якобы вышел один на дорогу, властно поднял руку, лошади встали как вкопанные, а маршальский пистолет я выбил одним неуловимым выстрелом. Возле соседнего костра сюжет закрутили круче — там я самолично скрутил главнокомандующего его же собственной портупеей. Третий сказитель пошел дальше всех, приписав мне десяток трупов, бесшумную винтовку и маршала, которого я волок из болота на собственном горбу.

Прислонившись к колесу повозки и тяжело уперев набалдашник-саламандру в землю, я устало потер лицо.

Бесшумная, как же. Постоял бы этот сказочник рядом при залпе из нашей пневматики, на всю жизнь запомнил бы звук выстрела, отменно режущий ухо в сыром лесу. Да, без дыма и пороховой гари, но звук никуда не девался. Впрочем, солдатне у огня плевать на пробитые прокладки, быстро ломающиеся редукторы и залитые грязью линзы. Им подавай легенду, сошедшую прямо из тумана.

— А маршал-то чего? — подал голос кто-то молодой.

— Да валяется у лекаря, — басовито отозвался сосед. — Саламандра его за шкирку взял, как слепого котенка.

Раздался хриплый смех. Я вполне мог выйти на свет и обломать им кайф. Рассказать про гнилой настил, про соскользнувшего в воду Удино, про вынырнувших из мглы казаков, про истекающего кровью Пахомова и Фигнера, уводящего погоню по ложному следу.

Но я остался стоять в тени.

Настоящая беда заключалась в другом: сегодня они поржут у костра, завтра кто-то повторит эти бредни с умным видом, а послезавтра какой-нибудь штабной гений всерьез уверует в Саламандру-чудотворца.

За моим дурацким прозвищем стояли живые люди, которых в этой легенде просто стерли.

Толстой нашел меня возле ящиков с уцелевшим железом. Сидя на перевернутом ведре, я тупо наблюдал, как Иван маниакально сортирует детали на куске сухой ткани.

— Григорий Пантелеевич, — раздался за спиной голос Толстого. — Пожалуйте писать рапорт. Еще один.

Я поднялся. Витенберг свой уже получил, видать возникли вопросы у вышестоящего начальства. Первый раз сталкиваюсь с тем, что надо писать второй рапорт, более подробный.

— Что, прямо сейчас?

— Пока костровые сказки не перекочевали в официальные бумаги.

Я поплелся за ним к соседнему навесу.

На походном столе уже дожидались чистые листы. Рядом аккуратной стопкой лежали списки моего Отряда, казачьей сотни и черновик протокола опознания Удино.

Толстой опустился на складной стул напротив.

— Место действия, состав, потери.

— Судьба Фигнера и Пахомова неизвестна.

— Неизвестна. Так и пиши.

Я пододвинул лист. Вводная часть далась легко: дата, координаты, карета, бумаги, раненый пленный, сдача британцу. Но на слове «перехват» рука дрогнула. Перед глазами встала костровая байка про одинокого героя на дороге.

Вывел набело: «Перехват выполнен силами Отряда по заранее подготовленному плану, основанном на наблюдении за врагом».

Толстой, заглянув через плечо, поморщился:

— Пиши кто конкретно?

Зачеркнув фразу, я начал дробить общую победу на куски. Фигнер — засек движение, взял бумаги, увел преследователей. Пахомов — расставил стрелков, прикрывал отход у амбара, сковал лягушатников. Иван — демонтаж баллонов, уничтожение «Авроры», эвакуация ключевых узлов. Мои стрелки — штурм кареты, транспортировка раненого, прикрытие на гати. Донцы — встреча, опознание, огневой заслон на правом фланге.

Там, где я не помнил фамилий, оставалось пустое место. Граф ставил на полях аккуратную птичку: «Уточним».

На Мишке я запнулся. Для костра и пацанов у телеги он так и останется Мишкой, весело скалившимся над мудреным названием «Авроры». В документе требовался официоз. Отыскав в штабном списке «Михаил, стрелок», я скрипя зубами и вывел: «стрелок Михаил, погиб у кареты; тело оставлено на месте боя вследствие преследования противника».

Перечитав написанное, я едва не сломал ручку. Выхолощенная аккуратность этих слов бесила. Наш парень гниет в сырой траве, а я подбираю формулировки, чтобы штабным крысам было комфортно это читать. В прошлой жизни я крыл матом заказчиков, требовавших «добавить души» в стандартную гравировку на портсигаре. В 1812-м действовало обратное правило: любые эмоции превращались в дешевое вранье, надо вычистить всё человеческое.

Толстой, тонко уловив мою заминку, пододвинул чистый лист.

— Когда вытащим тело, дополним рапорт.

Слово «когда» радовало, я зацепился за него и продолжил писать.

Хуже всего давались незавершенные линии.

Фигнер: «после отвода преследования сведений к часу составления нет».

Пахомов: «оставался в арьергарде; дальнейшее неизвестно».

Я пялился на эти строчки. У мертвого хотя бы есть финал, точка в конце пути. Здесь же зияла пустота.

— Работай, Григорий Пантелеевич, — мягко подтолкнул граф.

Мы сработались почти без слов. Граф указывал пальцем на лишнее, я вымарывал и сокращал. «Умелое отвлечение» превратилось просто в «отвлечение». «Тяжелейшее движение через болото» усохло до «отхода через заболоченную полосу». Костровая сказка теряла романтический жир.

Постепенно я втянулся в монотонный ритм. Привычное состояние. В своей старой ювелирной мастерской я точно так же орудовал надфилем, снимал фаску, убирал заусенцы, выверял линию, пока металл не начинал звучать. С рапортом выходило один в один. Срезать жир и пафос. Оставить голый костяк: имя, место, действие, впечатать моих людей в историю этого дня.

Когда под текстом легла последняя закорючка, Толстой просмотрел листы и вернул один обратно.

— Фамилию казака впишем поутру. Оставьте прочерк.

— Почему утром?

— Ночью командиры разъездов заняты делом, — невозмутимо ответил граф. — Караулами и поиском наших пропавших.

Логично. Главное, чтобы к утру было кому эту фамилию назвать.

На исписанных листах не осталось места для подвига одинокого Саламандры. Зато появилась реальная картина.

Снаружи истошно завопили. Я было решил, что караульные снова отгоняют от лекарской повозки какого-то зеваку, но следом донесся топот, хлюпанье сапог и зычный казачий бас:

— Наши! Наши вышли!

Выскочив из-под навеса, я с размаху впечатался плечом в опорную стойку. У дальнего кордона материализовались четверо. Двое моих парней брели, тяжело опираясь друг на друга. За ними шел Фигнер, перемазанный грязью по самые брови.

Пахомова волокли под руки. Правая плетью висела на импровизированной перевязи, шинель насквозь пропиталась болотной жижей. Я сам не заметил, как сорвался навстречу, едва не перейдя на бег. Затормозив в метре от него, стиснул его здоровое плечо.

— Живой.

Слово вырвалось, горло перехватило.

Пахомов попытался инстинктивно вытянуться, тело его слушалось паршиво, но выправку он держал волей.

— Григорий Пантелеевич… Арьергард вышел. Со мной двое. Один легко в ногу, второй контужен. Михаил и еще трое остались там. Еще одного тяжелого вынесли казаки, уже сдали лекарям.

Я разжал пальцы. Хватит трепать раненого.

Подошел Фигнер.

— Клюнули на приманку. — Сухо бросил он. — Часть их кавалерии увязла у старой дороги, остальные вернулись ни с чем. Думаю, сейчас они очень пристрастно допрашивают своих проводников.

Толстой, появившийся рядом со мной, цепко оглядел вышедших и щелкнул пальцами, подзывая писаря.

— Краткую сводку сейчас. Подробный рапорт — после перевязки.

Пахомов кивнул одному из стрелков. Тот стянул с плеча разбухший чехол и протянул Ивану, возникшему рядом с грацией медведя-шатуна.

— Пневматика, — доложил Пахомов. — Вывели три единицы. Две исправны, одна под переборку. Баллоны пустые. Один чехол скинули при отходе — разворотило клапан, горловину скрутили. Оптику с битого ствола сняли. Рабочего железа врагу не оставили. Что не унесли — раскурочили и утопили в топи.

В этот момент внутреннее напряжение наконец отпустило. Мои люди вернулись. Наше оружие не досталось французам. Да, день выдался паскудным, потери никуда не делись, но худшего сценария мы избежали.

— Спасибо, — выдохнул я.

Пахомов скупо кивнул:

— Был приказ не отдать, командир.

— Новый приказ: бегом к Беверлею, руку сшить.

Спорить Пахомов умел виртуозно, но только когда это шло на пользу делу. Он покорно побрел к лазарету.

Вернувшись к столу, я вписал в рапорт напротив его фамилии: «вывел арьергард, пневматика сохранена от захвата». Самая важная строчка за сегодня вышла самой канцелярской.

За следующие четверо суток лагерь вошел в привычную монотонную колею. Беверлей умудрился удержать Удино на этом свете. Маршала знатно лихорадило, плечо приходилось постоянно чистить и перевязывать, жестко фиксируя руку валиками. Британец спал урывками.

Французские пленные мотали на ус. Их держали поодаль, но утаить кипяток, чистые простыни и постоянную беготню лекаря было невозможно. Тот самый капитан, опознавший маршала, однажды встал у обочины, глядя, как помощник несет стопку вываренного полотна. Стянул с головы треуголку, постоял секунду и надел обратно.

Разговаривать с ним я не стал. Одного этого жеста достаточно. Позже, попав на обмен, эти пленные разнесут по своим штабам весть: русские не дикари. Они взяли главнокомандующего, перевязали, обеспечили уход и охрану, вместо того чтобы посадить в клетку на потеху толпе. Информационная война — штука тонкая.

Вечером прибыл курьер. Сумка заляпана грязью, сургучные печати потрескались от тряски. Толстой вскрывал пакет в нашем с Беверлеем присутствии.

Директива по Удино гласила: этапировать вглубь Империи под усиленным конвоем, соблюдая медицинские предписания. Часть Отряда выделить для сопровождения до передачи следующей инстанции. Остальных оставить при корпусе Витгенштейна для пополнения, ремонта и восстановления.

Вторая депеша касалась лично меня и Отряда. Нам надлежало немедленно выдвигаться к главным силам. От меня требовали отчет о боевом применении «Аврор» и пневматики, захвате главнокомандующего и мерах секретности. Беверлею разрешалось отбыть только после того, как он лично сдаст маршала назначенному Витгенштейном врачу. Британец подошел к делу с педантичностью маньяка, заставил сменщика трижды перепеленать плечо на раненном французском солдате, проверил узлы и лишь потом скрепя сердце подмахнул документ.

— Я бы подержал его здесь еще пару дней, — мрачно бросил он.

Толстой аккуратно свернул документ.

— Здесь ему находиться опасно.

— Если на наших колдобинах из него вытрясут душу, виной тому будет русская дурость, а не французская пуля.

Граф дипломатично промолчал.

Отряд распилили. Одни едут с Удино, другие остаются в корпусе.

Когда все разошлись, Толстой придержал меня у стола.

— После захвата маршала заявки на наших стрелков полетят со всех сторон.

— Уже полетели?

— Пока прощупывают почву. Скоро начнут требовать.

Граф выудил последний листок.

— А тут, Григорий Пантелеевич, новости поважнее маршальских.

В канцелярской бумаге, петлявшей из Главной квартиры сквозь курьерские задержки, значилось имя нового главнокомандующего всеми русскими армиями.

Я смотрел на эти буквы, написанные тусклыми чернилами.

Заметив мою заминку, граф вскинул бровь:

— Знакомы с новым командующим?

— Наслышан. В общих чертах.

1812 год набирал обороты. Документ был подписан Кутузовым.